Святослав хрыкин icon

Святослав хрыкин




НазваСвятослав хрыкин
Сторінка1/4
Дата конвертації16.05.2013
Розмір1.27 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4



Святослав

ХРЫКИН




ЖЕРТВЕННЫЙ

КАМЕНЬ




Избранные стихотворения




г. Чернигов

2008


ББК 84.4УКР6–РОС

Х 85


Хрыкин Святослав.

Х 85 Жертвенный камень: Избранные стихотворения.

Чернигов, 2008.


Хрыкин Святослав Евдокимович родился 22 октября 1939 года в Низовье Амура, там же – на таёжных золотых приисках – прошли детство и отрочество. В Чернигове с 1955 года. Окончив школу, работал на строительстве канала «Северский Донец – Донбасс», в 1959 году вернулся в Чернигов; работал токарем на заводе «Октябрьский Молот». С 1971 года – художник-оформитель. Печататься стал в начале 60-х годов в газете «Деснянська Правда». Также публиковался в газете «Комсомольський Гарт», (Чернигов), в литературной газете «Зеркальная Струя» (Харьков), в журнале «Радуга» (Киев), в альманахе «Ковчег» (Житомир).


В сборник одного из ярчайших русскоязычных поэтов Черниговщины Святослава Хрыкина вошли избранные стихотворения из созданных в разные годы поэтических циклов «Времена года», «Астарта», «Рядом со мной – люди», «Спокойствие», «Огонь рябины» и других. Некоторые из этих стихотворений публиковались в газетах и журналах, звучали на радио.

Книга рассчитана на широкий круг читателей.


© Святослав Хрыкин: стихи, составление.

© Станислав Репьях: редактирование, предисловие.


^

СОНЦЕ З-ЗА ХМАРИ




З автором цієї збірки ми знайомі вже майже півстоліття. Вди-вляюсь в далеч минулих літ і бачу худорлявого, трохи сором`язли-вого, ще безвусого юнака, із засмаглим обличчям і густими темно-русими кучерями. І ніби чую його голос: «Ничего особенного не было; просто – ранним утром, в тишине жаворонок, кувыркаясь в небе, о своей влюблённости звенел…».

Ці ранні рядки молодого члена літературної студії при редак-ції газети «Деснянська правда» характерні і для сьогоденного Свято-слава Хрикіна. За зовнішнім спокоєм, ба навіть холоднуватістю хо-вається сердечне тепло. Щось подібне на сонце за хмарами.

Цим і привабили тоді мене вірші робітника заводу «Жовтне-вий молот». Разом з Кузьмою Журбою ми готували його добірки до друку в обласній газеті. Поет трудового гарту писав просто про про-сте: про чернігівську Ялівщину – «Не вздохнёт, не шелохнётся в тихой дрёме лес печальный…», про задеснянські луки – «…В траве густыми капельками сини темнели незабудки…», про нічне місто – «…И опять несказанно простой красотою мне душу дурманят окна луж в молчаливом дворе…», про юнацьку закоханість – «…так и во мне живёт желание уйти в зовущие глаза…».

Безперечно, в цих рядках проблискує талант, який, на щастя, набирав оригінальних контурів, розгорався животворним полум`ям. Початківець поступово підвищував свою майстерність, розширював тематичні обрії своєї поезії. Пам`ятаю, яке глибоке враження спра-вили на всіх його вірші з циклу «Жертвенный камень». Присутні на студії київські письменники Борислав Степанюк, Євген Гуцало, Во-лодимир Дрозд, Олексій Довгий одноголосно відзначили і високу техніку віршування, і глибину їх філософського змісту.

А такі ось рядки: «Прости, Вселенная, нам нашу боль и дым сожжённых нами человечьих судеб…» – в той час навіть читати бу-ло боязко.

Святослав дещо замкнувся в собі, став рідше заходити до «Де-снянської правди», вірші його на її сторінках з`являлися дуже рідко і невзабарі зовсім зникли.

Але це не означало, що Хрикін перестав писати. Навпаки, він перетворювався на зрілого майстра, сягав нових поетичних верхо-вин. Про це свідчить хоча б епізод після того, як він прочитав на сту-дії поезію «Феофан Грек». Рядки: «Как давит, как душит глухая ночь раздоров и беспощадных нашествий… Быть может, не скоро, но ночь пройдёт: мы сами когда-нибудь вызовем солнце!» – глибоко зворушили чудового поета Дмитра Куровського, той підвівся і при-вселюдно обійняв і розцілував молодого автора.

За цей час Святослав Хрикін написав десятки поетичних цик-лів, сотні віршів, опублікувавши їх переважно в самвидаві, або озву-чивши на радіохвилях Чернігова і Москви. Він розшукав і упоряд-кував вірші талановитого поета Ігоря Юркова, постійно виховував молоде російськомовне пагіння. Вже немає його густих кучерів, їх залишки густо присипані снігом, а обличчя поета ховається в сивій бороді. Проте, читаючи нові твори Святослава Хрикіна, чітко бачиш, що він не тільки зберіг, а й розвинув юнацьке захоплення життям, закоханість в безмежну його красу, поглибив любов до людей, до навколишнього світу. Не зменшилась і його тривога за долю кож-ного з нас, всього людства:


…Вокруг меня так много

бурлит людских страданий и невзгод,

что мне ночами смутная тревога

за судьбы их

покоя не даёт…


Віриться, що ця збірка його вибраних поезій (до речі – взагалі, перша в його житті, хоча він міг би за ці роки видати не один, ма-буть, десяток поетичних книжок) знайде щирий відгук в читацьких душах.


Станіслав Реп`ях,

голова Чернігівської обласної організації

Національної Спілки письменників України.


I




^ ОБЫДЕННОЕ ЧУДО


* * *


Открыл окно полуустало,

обряд обыденный творя…

А там –

в полнеба полыхала

безумно-алая заря!

И необыденною былью

брели в неистовой заре

зеленовато-голубые

огни бесстрастных фонарей…


* * *
^




Проснулся новый день и пробудил


к обычной жизни город. Загудели

по улицам троллейбусы, машины,

и заспешили, и заторопились

к своим заботам люди…

Вот и я

привычною недолгою дорогой

спешу с другими вместе на работу

и на ходу – впиваю красоту

неброскую сегодняшнего утра:

сырой асфальт, туманной пеленой

охмуренное небо, голоса

летящих возбуждённо воробьёв…

И радуюсь тому, что влажный ветер

приятно освежает мне лицо.


* * *


Большая и единственная…

Разве

она бывает? –

Думаю, что нет.

И незарубцевавшуюся язву,

таимую в душе полжизни,

мне б

любовью не хотелось называть.

…Но почему-то

с возрастом

всё чаще

мне голос твой,

столь явственно звучащий,

ночами долгими

мешает спать…


* * *


… Всё дальнее вдруг стало ближе

(« Как знать: на радость иль беду?..») –

и вновь отчётливо я вижу

в твоём заснеженном саду

крыльца привычные ступени;

там, зачарованно застыв,

стоят

жасмина и сирени

заиндевелые кусты…


* * *


Пусть изредка, но вглядываюсь в память

полузабытых дней, и вижу, как

в красивом вальсе кружащимся парам

ударник отбивает мерный такт.

Поблёскивает медь звучащих труб.

Гул голосов. Смеющиеся лица.

В толпе летит счастливой белой птицей

та девушка, чьих глаз и жарких губ

я втайне и хочу, и опасаюсь.

Она летит, едва-едва касаясь

ногами пола.

И счастливый вид её

во мне рождает голубые

фантазии… –


…В те дни ко мне впервые

явилось

ощущение любви…


* * *


В тот день я был в безлюдной стороне,

наедине с собой и дрёмой леса.

Смеркалось.

Шёл пушистый тихий снег.

Во мне звучала баховская «Меssа»

и вызревала смутная мечта

о чём-то чистом, звонком и счастливом…

А лес был изумительно красивым!

И снег всё шёл…


…И я не знал, что там –

за сумеречной далью, средь огней,

движения и гула

ты замкнулась

в себя, и что-то странное проснулось

в твоей душе… –

Как знать: не обо мне ль

ты думала?..

А город блеском улиц

слепил глаза

и мягко падал снег…


* * *


В короткие часы, когда стихают

и гул дворов, и взвизги тормозов,

когда душа и тело отдыхают,

мне слышится отчётливей

твой зов.

Твой странный зов мне слышится всегда,

но до чего же он далёк,

неявствен! –

Как будто в остывающем пространстве

затерянная древняя звезда!..

И вот уже бог знает сколько лет

до слёз в глазах я всматриваюсь в свет

твоей звезды,

и с долгим напряженьем

я вслушиваюсь в тени смутных слов.

А по ночам

твой беспокойный зов

ко мне приходит странным сновиденьем…


* * *


– И тихой ночью, и бурлящим днём

охвачен я тревожным беспокойством…

– Бессмертное, оно всегда во всём

живёт одной связующею осью…

– Я переполнен силою…

К чему же

во мне огонь незримый разогрет?

– Свет льётся в мглу. Заря идёт к заре.

Дождь входит в землю… –

Каждый круг – всё уже…

Что

жадно так мою бунтует кровь?

– Ему давно название:

Лю-бовь!

– Что делать мне с моим горящим телом?

В какую глушь уйти?

В какую даль?

– Неси себя на жертвенный алтарь

любовных тайн…

Да возликует Эрос!..


* * *


– И в блеске дней, и в тесноте молчанья

ночей, и в душном шелесте травы,

и в лицах встречных – смута ожиданья…

Что это?

– Ожидание любви.


– Озвученность и свежесть древних слов,

восторг над протяжённостью мгновений,

жар бдений, краткотечность сновидений…

Что это?

– Обретённая любовь.


– Наплыв багровой боли, как закатных

сияний…

Ощущение утраты…

Что это?

– Зарожденье новых чувств.


– Возвышенная, строгая холодность

ума…

От прежних чувств освобождённость…

А это что?

– Об этом

умолчу…


* * *


Ещё не ночь. Но всё спокойней дышит

автомобильным гулом тишина.

Мороз крепчает. И над дальней крышей

встаёт огромно-красная луна,

стеснённая огнями фонарей,

шагающих вдоль улиц к горизонту.

Спешу домой…


А в мыслях – «Письма с Понта»,

«Метаморфозы»…

Плиний…

Апулей…


* * *


На город опустился вьюжный вечер,

как будто запахнул в свою полу… –

Опять

холодный ветер

рвёт и мечет

заполненную синим снегом мглу.

Под крышами домов –

свет и тепло:

там пьют,

поют,

разыгрывают гаммы,

вникают в смысл чужой семейной драмы,

стирают,

моют пол,

готовят плов,

вздыхают:

«До весны б скорей дожить…»

Хозяйка-мать развесила сушить

на батарее детскую одежду…

Всё глубже вечер.

Снег уже занёс

безлюдный двор…

Бездомный старый пёс

пугливо жмётся

к дальнему подъезду…


* * *


Вокруг царит зима.

Почти что зримо

от холода в лесу трещит кора.

А в комнате стоит нерастворимый

вечерний сумрак.

Весело горят,

трещат в печи смолистые поленья.

Кипит привычный чайник.

Громко бьют

старинные часы, внося уют

в теченье дней моих… –


Но с нетерпеньем

я жду весны. Жду пробужденья сил

природы.

Жадно жду расцвета сил

моей души.

Жду

во-о-душевленья!.. –


А в окна смотрит снеговая синь.

Стоит вечерний сумрак. Бьют часы.

Трещит мороз.

Трещат в печи поленья…


* * *


Днём таял снег на тёмных ветках,

как будто бы согрел их март,

а ночью снова – снег и ветер,

и вновь – глубокая зима… –


Вот так и люди: улыбнутся,

и полон света тёплый взгляд,

но тут же вновь в себя замкнутся,

свои заботы затаят…


* * *


Снова всё как было прежде:

славя утреннюю тишь,

звон оттаявшей надежды

мелодично каплет с крыш,

на деревьях – лёгкий иней,

меж деревьями – туман… –

В душу

светлым и старинным

настроеньем

входит март.


* * *


…Полнится небо утренним светом,

и свет – всё ярче!

Всё пробудилось, даже – деревья,

что так черны.

С гвалтом высоким мечутся стаи

ворон и галок:

видимо, криком славят идущий

весенний день!..


* * *


Как в майском дне таится ранняя,

в сады влюблённая гроза,

так и во мне живёт желание

уйти в зовущие глаза,

всем существом отдаться музыке

твоих волнующих речей,

чтоб билась кровь в прожилках узеньких

всё горячей

и горячей…


* * *


Пока я сплю, ночь создаёт

своё обыденное чудо:

под утро вновь из ниоткуда

неотвратимо наплывёт

наполненная чаша дня,

и неожиданно прольётся

всё сразу:

свежесть,

птицы,

солнце –

на мир,

на город,

на меня!


* * *


Ещё не в силах глаз открыть,

а уж ликующе запело

наполненное жаждой жить

от сна очнувшееся тело.

И утверждает бытие:

минувший сон – не просто отдых,

и пробуждение моё –

как воскрешение из мёртвых.


* * *


Трав цветенье,

щедрая роса,

солнечного света неуёмность,

ласточек шальные голоса,

душные

распахнутые окна… –

…Боже!

Я ничтожно мало лет

прожил.

Но спасибо и за это:

за людское счастье на земле,

за моё

сегодняшнее лето!..


* * *


Не странно ли? –

В квартале от бурлящей

движением и напряженьем жизни,

пригрелся малолюдный уголок:

прильнув уютно к довоенным стенам

домов, отягощённых сонмом дрём,

в провинциально-будничной тиши

изнемогает ленью тротуар,

ласкаемый неодолимой тенью

многодесятилетнего каштана –

свидетеля интимных настроений

ушедших в безвозвратное людей… –

И поднялось щемящее:

не здесь ли

я испытал впервые приближенье

волнующее

к истинной любви?..


* * *


Незаметно, но всё же сильней и сильней

с каждым годом меняет лицо своё город,

хорошея…

И всё затруднительней мне

узнавать в обновившихся улицах город

моей первой любви, моих первых надежд,

первой ревности – этого сладкого ада…

Впрочем:

вот тротуар,

и каштан,

и подъезд,

и…

Но лучше – не надо…

Да, лучше не надо.


* * *


И нежностью, и беспредельной грустью

звучит во мне мелодия. И снова

твоё лицо, склонившееся низко,

перед собой я вижу, и глаза,

прикрытые неудержимой дрожью

решившихся забыть меня ресниц…

Мелодия звучит… –

Права ли ты,

так резко оборвавшая все нити,

столь близко нас связавшие?.. –

Пытаюсь

смириться с одиночеством, с обидой,

с усталостью, с глухим твоим молчаньем,

но вновь и вновь упрямо возвращает

меня к тебе неизъяснимой грустью

мелодия,

звучащая во мне…


* * *


Хотел я,

занавесив зеркала,

глухому одиночеству предаться.

И вдруг…

– Кто здесь?

– Любовь.

– Зачем пришла?

– Чтоб тёплым огоньком в тебе остаться.

– Та-ак мно-огие распахивали двери,

входя в меня и – уходя во тьму!..

– Но я – твоя любовь, и потому

довечно я верна тебе,

поверь мне!

– Не вечен даже вековой родник.

И может быть, однажды, в тёмный миг

ты от меня уйдёшь, и я – погибну…

– О нет!

и в горечь самых чёрных дней,

и в светлый час,

и в старости твоей,

и

ни-ко-гда

тебя я не покину!


* * *


Всплывает солнце – ровно, величаво.

Ни облачка. Июль в расцвете. Вот

летит пчела над ленью молочая

в цветущий луг, разыскивая мёд.

Давным-давно в бездонной вышине

звенит раздолье птичье. В придорожье

на росных травах (деланно-серьёзный)

малец пасёт стреноженных коней.

И глядя, как стреноженные кони

сбивают росы, хочется невольно

рукою тронуть влажную траву… –

Смотрю.

И – безотчётно улыбаясь –

иду, теплом и светом наслаждаясь

и радуясь тому, что я –

живу!..


* * *


Роскошь света,

растущий зной,

воздух – счастием напоённый…


Под бездонной голубизной

распростёрся до окоёма,

зачаровывая, пьяня,

душный луг… –

До чего ж он – русский!


…И куда-то манят меня

узкохвостые трясогузки…


* * *


Ничего особенного не было,

просто –

ранним утром,

в тишине

жаворонок,

кувыркаясь в небе,

о своей влюблённости звенел;

заполнял туман низины волнами,

прогибались травы под росой… –

Отчего ж

я до сих пор взволнован

этою

обычною красой?


* * *


На травах тяжело лежит роса.

Бежит тропинка, средь травы петляя.

Иду.

Смотрю на мир во все глаза,

и каждой клеткой жизнь благословляю:

благословляю медленный рассвет,

неслышно пробуждающий нас к жизни,

и этот уголок моей отчизны,

где – средь других – и мой затерян след;

благословляю лёт весомый пчёл,

душистость трав, улыбки встречных – всё,

что радует, щемит и изумляет

красою

душу жадную мою! –

…И даже боль, которую таю

в себе, я всей душой благословляю…


* * *


И в боли счастье есть, когда она

даруется не злобой, а любовью.


…Пусть лучший миг остался позади,

пусть долгой чередой грядущих лет

я обречён на боль воспоминаний,

но я ничуть об этом не жалею.

Я счастлив – потому что знаю: нить,

связавшая мою судьбу с судьбою

другого человека, чьим теплом –

пусть ненадолго, но – была согрета

моя душа, уже не оборвётся

до самого последнего мгновенья –

того,

что обрывает сразу всё.


…Так был привязан Данте к Беатриче…


* * *


Не помню чем, но был я оскорблён

до глубины души. В своём бессилье

унёс в луга едва сдержимый стон… –

В траве

густыми капельками сини

темнели незабудки. В вышине,

в потоках света, жаворонок звоном

дрожал… –

И здесь

задавленному стону

души,

слезам, скопившимся во мне,

я полную свободу дал!.. –

И зло

забылось вскоре. И ко мне пришло

прощающее боли облегченье.


…Теперь во мне живёт иная стать:

я научился молча принимать

любую боль,

любое пораженье.


* * *


Бестревожно-расцветший мир,

разморённый июлем солнечным,

душно дышит в окна квартир

и медком, и полынной горечью.

Юной, быстрой походкой дождь

прошумел за окном – и нет его…


…Сердце, сердце,

кого ты ждёшь?

Не меня ли –

двадцатилетнего?..


* * *


Вновь торжествует летний день

над дрёмою былого,

опять лазурью, солнцем, ароматом трав пьяня!

И где усталость лет? –

Иду

и чувствую, как снова

привязывает к жизни всё отчаянней меня

такое же, как в раннем детстве, благостное лето

высокою бездонностью небесной синевы,

роскошными каскадами ликующего света,

дурманящими запахами скошенной травы!..


* * *


Пичуга с беспокойным хохолком

порхнёт в кустах; венцом своим ромашка

кивнёт тебе; над солнечным цветком

шмель прогудит весомо; сняв рубашку,

мальчишка сиганёт с обрыва в глубь

реки; прижмётся к матери девчонка;

рассыплет рядом кто-то смех свой звонкий –

и чувствуешь:

как светел, свеж и люб

тебе мир этих мелочей! Вдохнёшь

в себя и свет, и свежесть их, глотнёшь –

как радость родника – безбрежных далей

родной земли,

и – снова хочешь жить

полней, чем жил, и жадно хочешь пить

густой нектар

и счастья, и страданий!..


* * *


За редкий, краткий час уединенья,

насытив душу щедрой тишиной

полей, их ароматом и цветеньем,

вновь чувствую тоску по городской

в неведомо куда спешащей жизни…

Что делать? –

в череде ночей и дней,

сын века своего, я всё сильней

незримо проникаюсь урбанизмом.

И,

сколь мне ни приятны шум ветвей

берёзовых и россыпи в траве

ромашек и гвоздик, я – чуть сутулясь –

от них, уже мне чуждых, ухожу

в привычный мне многоголосый шум

переплетенья площадей и улиц…


* * *


Спадает зной.

Над юным месяцем

зажглась зелёная звезда.

Тишь

и покой…

И долго грезятся

полузабытые года,

когда ждалось необычайного:

бурь чувств!..

сожжённого моста!.. –

Но, мудрая и не-случайная,

жизнь прозаически проста.


* * *


Ещё не сентябрь. И плывущие дни

по-летнему ярки, красивы.

Но лето уже, к сожаленью, свои

исчерпало время и силы.

И воздух уже по-осеннему свеж,

и солнце встаёт с запозданьем…

И меньше душе остаётся надежд

на праздничность новых свиданий.


* * *


Мир на прощанье одарив теплом

роскошнейшим, уходит щедрый август

в минувшее, меня в смятенье бросив:

и понимает разум, что моё

«хочу!» не остановит цикл природы,

но всё-таки никак не хочет верить

в прощальность уходящего тепла. –

Вот так же

не хотим мы расставаться

с минутой ускользающего счастья,

стремясь хоть на мгновение продлить

своё – уже минорное – блаженство,

прекрасно понимая, что оно

всё – в прошлом,

и что мы, при всём желанье,

бессильны дать минуте этой

вечность.


* * *


Всё больше у каштанов ржавых листьев

находит взгляд. Всё чаще облака

затягивают серой влагой небо,

надолго пряча солнце. И всё чаще

срывается на землю хмурый дождь –

то гулкой дробью частых крупных капель,

то долгой серой моросью… Асфальт

уже усыпан оспинками жёлтых

опавших первых листьев. И трава

становится всё вялее, бурее,

безжизненней… –

И хоть земля ещё

заполнена оставшейся от лета

роскошной зеленью деревьев, но

во всём

вовсю хозяйничает осень.


* * *


Как-то сразу, вдруг, непрошено

листья стали яркомедными,

по утрам туман сиреневый

стал окутывать сады,

ночи стали молчаливее,

день струиться стал замедленней,

вечерами по околицам

заклубился пряный дым. –

Вот и осень… Что поделаешь? –

Время в беге не задержится.

Сколько раз оно негаданно

ошарашивало нас

то внезапным превращением

в мощный клён младого деревца,

то утратою наивности,

то морщинками у глаз…

Снова осень… Всё такая же,

как и в дни недавней юности:

с той же тонкой паутиною

и прощаньем журавлей,

только мне уже, наверное,

не наделать прежних глупостей –

не влюбиться, не покаяться,

и не стать чуть-чуть новей.

Грустно…

Осень опечаленно

сыплет листья яркомедные,

по утрам туман сиреневый

наплывает на сады…

Ночи стали молчаливее…

День струится всё замедленней…

Вечерами по околицам

заклубился пряный дым.


* * *


Ясными днями со мною и с городом

лето прощается. Мир обновляется

дымкой сиреневой, вкрадчивым холодом

утренних рос… И опять пробуждаются

прежние страсти, годами смирённые! –

И ежедневно приводит в волнение

душу, давно и светло утомлённую,

тусклое золото солнца осеннего.


* * *


Отвлёкшись от бесчисленных забот,

иду, найдя свободную минуту,

по городу. И удивляюсь: вот

откуда-то приятно пахнет рутой…

А вот куда-то с криком беспрестанным

промчались воробьи.… И как крупны

цветы в соседнем сквере!.. И видны

в тяжёлых кронах клёнов и каштанов

безропотно ржавеющие листья…

Над городом – в похолодевшей выси –

стада неторопливых облаков

пронизаны пресветлою печалью… –

И смутным,

но волнующим звучаньем

звучит во мне мелодия стихов,

ещё не созданных…


* * *


Смиренною птицею падает

к ногам моим лист золотой…

Увы,

почему-то не радует

меня он своей красотой.

Что я потерял?

Что утратил я? –

Бог весть…

Но томится душа

глухой, беспросветной апатией…


…А жизнь,

между тем,

хороша!


* * *


Неслышной птицей с ветки соскользнув,

кленовый лист упал к моим ногам,

и – взглядом зацепившись за него –

я загрустил (банально, тривиально,

как каждый из пришедших в этот мир)

о бренности живущих… –

Но, быть может,

мы потому-то и грустим, следя

за канущими листьями, что эта

приятно наполняющая нас

задумчивая грусть – роскошный жест

живого существа, что всею сутью

осознаёт привязанность свою

к неистребимой, беспредельной жизни,

свою причастность

к счастью бытия…


* * *


Ещё не кончен день. Ещё шумят,

толкаясь, нерешённые вопросы

бесчисленных обыденных забот,

выматывая силы из души,

взамен вливая шумную усталость.

Ещё не кончен день… –

Но постепенно

становится спокойней и трезвей

бег суетливых мыслей.

И глаза

вдруг замечают, как легко роняет

прозрачно-светлый ясень тихий лист.

Лист падает, кружась, в траву… А мне

вновь, как и год, и двадцать лет назад,

с приятной грустью

пушкинской строкою

подумалось: «Октябрь уж наступил…»


* * *


Вот и поплыли дни осенние… –

Теперь придётся долго ждать,

когда восторженным волнением

весна нагрянет к нам опять;

когда – намёрзшимися лешими

разбуженный – придёт апрель

и музыкой повеселевшею

забарабанит с крыш капель,

а над постылыми заборами,

огородившими дома,

проголосит петух со шпорами

о том, что

кончилась зима!..


* * *


…Опять любуюсь утреннею синью

и слышу, как растёт в душе желанье,

чтоб каждый день, подаренный нам жизнью,

встречали люди

светлым ликованьем!..


* * *


…И был октябрь. И мы с тобой бродили,

взволнованно прильнув плечом к плечу,

отдав себя раскованности чувств,

единственные в беспредельном мире.


А мир был тих… Светло густел туман.

Прощался город с отшумевшим летом.

И осиял янтарным ровным светом

нас каждый клён, и ясень, и каштан… –


Всё минуло. И нам с тобою больше

блаженством изнуряющих минут

не испытать. Давно уже плывут

невзрачно наши дни… –

Но вновь

и столь же

волнующе-прекрасно, как и встарь,

возносят к небу клёны и каштаны

в густеющем медлительном тумане

прощальных крон светящийся янтарь.


* * *


Под вечер, торопясь от бездны дел

к другим – таким же суетным – заботам,

нечаянно зацепишь краем глаза

кленовый лист, спустившийся к ногам,

светящийся спокойным жёлтым светом,

и вдруг

забудешь «суету сует»,

замедлишь шаг, душой сливаясь с миром:

и льётся свет пылающей зари,

и льётся свет вечерних облаков,

и льётся свет – своё отживших – листьев,

даруя распахнувшейся душе

отдохновенье

от постылых мыслей… –

Не просто – отдых, а – отдохновенье,

и не – даря, а именно – даруя.


* * *


Работа.

Дом.

Дом и работа…

А

в коротких промежутках между ними –

гул улицы, снующая толпа,

троллейбусы, машины, магазины…


…Сегодня я случайно посетил

осенний парк. И сердцу стало больно.

И я у вяза старого невольно

замедлил… и совсем остановил

свой шаг. И оглянувшись («…нет ли рядом

так мне сейчас ненужных чьих-то взглядов?») –

кору ладонью тронул…

И к стволу

шершавому

щекой слегка прижался,

как к матери… –

Я так истосковался

по этому прохладному теплу!..


* * *


Брожу по городскому парку. Рядом –

гул улиц. Но давно уже нужна

мне тишина.

И мыслями, и взглядом

всё чаще останавливаюсь на

деревьях, уходя от городской

всегда спешащей жизни.

Равномерно

стоят дубы и вязы… Их, наверно,

садили наши прадеды…

Рукой

касаюсь огрубевших их стволов

и скрытое в них чувствую тепло… –

Когда-то люди их обожествляли,

молитвами стучались в них, как в дверь

судьбы, вверяя им себя… –

Теперь

людей влекут совсем иные дали…


* * *


Похолодало…

Что поделать? – осень!

Вновь неуютней стала наша жизнь.

А ведь ещё совсем недавно,

летом,

мир переполнен был теплом, но только

оно нас почему-то тяготило,

и – как ни странно – щедростью его

мы часто были недовольны… –

Что ж,

наверное, в природе человека

быть недовольным даденным нам благом:

так,

в юности мы не хотим ценить

тепла идущих нам навстречу душ;

зато потом, на склоне лет, как часто

мы втайне об утраченном тоскуем

и жадно ищем

встречного тепла…


* * *


Сколь многое приносит нам обиды! –

несправедливо сказанное слово,

неблагодарность, зависть, равнодушье…

Вот и вчера

я с болью проглотил

одну такую – горькую – обиду

и ночь провёл без сна, следя, как в душу

несут разлад безрадостные мысли…

Но вновь

меня позвало утро в путь,

и вновь иду, заботами влекомый,

под необъятным небом, сплошь загро-

мождённым облаками, и лицо

мне бодро освежает влажный ветер,

в душе – ещё подавленной – желанье

движенья в гущу жизни

пробуждая.


* * *


Опять дождём уныло сыплет осень.

Чуть держится рябиновая гроздь.

На краткий миг пробьётся в небе просинь,

и вновь её затягивает дождь.


Ты помнишь? – мы с тобой не так давно

в такие дни, забывшись на минуту,

ценя тепло домашнего уюта,

следили, глядя в мокрое окно,

как облака тянулись низко к югу

и зябко льнули голуби друг к другу,

забившись сиротливо под навес… –

Нам угнетали душу дождь и ветер!..


…А мать моя, поднявшись на рассвете,

ходила за грибами

в ближний лес…


* * *


Ночь.

Бессонница.

Поздняя осень… –

Снова я прихотливой судьбой

в тишину и раздумье заброшен,

и опять

несказанно простой

красотою мне душу дурманят

окна луж в молчаливом дворе

и –

в предутреннем сонном тумане –

световые шары фонарей…


* * *


Туманное, взлохмаченное небо

легло на крыши города, на кроны

его садов, цепляясь за асфальт

едва заметной моросью, во всё

стремясь проникнуть неизбывной влагой…

И надо ль знать,

зачем моей душе –

задумчиво притихнувшей – созвучны

и тающие в мороси дома,

и люди, исчезающие в дымке,

и свет на влажной мостовой, и низко

над мокрою травою, над асфальтом

безмолвно пролетающие стаи –

вдруг кажущихся вещими – ворон:

опять

они мне путь пересекают!..


* * *


…Было всё так прекрасно! Дышалось с таким наслажденьем!

Пахли травы душисто, цветы улыбались тепло,

Было столько – с утра и до вечера – птичьего пенья!.. –

Было… было… Да былью осенней, увы, поросло.


Соловьиные трели… – Дай бог вам хотя бы присниться!

И не скоро кукушка вернётся судьбу куковать.

Только самые скромные, самые верные птицы –

Воробьи да синицы остались со мной зимовать…


Да вороны… Да галки… – Косятся: не много ль утратил? –

Стаей топчут асфальт в неуютном, пустынном дворе…

Да в безлюдной Еловщине красною шапочкой дятел

Деловито кивает, стуча по сосновой коре…


* * *


…А где-то тоскуют полночи,

а где-то грустят закаты,

а где-то надежды робкие

блуждают в осенней мгле –

незнаемые, неведомые,

бредут и бредут куда-то –

в незнаемое,

в неведомое,

в не-сущее на земле…


* * *


Неторопливо обхожу я лужи

и вслушиваюсь в странную мою

взволнованность:

теперь из года в год

до самой смерти будут волновать

меня всё больше

будничные вещи:

задумчивость на утомлённых лицах,

работой обессиленные руки,

ребёнок, погрузившийся в игру

с самим собою – до самозабвенья,

бездомные собаки, с недоверьем

идущие на зов мой, сиротливость

опавших листьев на сыром асфальте,

и неуютом дышащие ветры,

и тёмных луж раскрытые глаза…


* * *


Моим испуганные приближеньем,

взмахнув крылами, несколько ворон

едва ль не из-под самых ног моих

взлетели и, скользнув за дом, исчезли

бесследно, как людская жизнь…

И я,

им глядя вслед, вздохнул невольно, ибо

опять в душе щемяще шевельнулась

столь ревностно скрываемая мною

по-юношески робкая надежда

уйти в свой час из благодатной жизни,

оставив людям (многим поколеньям!)

всю глубину и сложность

лучших чувств

и дум моих –

моей души частицу,

моей недолгой жизни долгий след…


* * *


Всё преходяще. Был кленовый лист –

и стал он прелью. День – сменился ночью.

В моих лесах умолк дроздиный свист,

в горах моих иссяк живой источник.


Всё преходяще: мартовская прель,

перегорев, травою новой всходит,

вплывает в мир рассвет, и звонко входит

в берёзовые рощи птичья трель!


Всё – преходяще! Слой отживших чувств

даёт ростки надежд. И вновь хочу

жить воедино с красотой Вселенной! –


…Пусть я умру… Но в мир придёт Другой

с моей надеждой, страстностью, тоской… –

Всё – преходяще, и ничто – не тленно.


* * *


День угасает.

По-кошачьи мягко,

полулениво сумерки крадутся

по городу, усыпанному снегом,

среди нагих ветвей деревьев тёмных.

И мы невольно ощущаем, что

едва ль не все

земли живые силы

под благодатным снегом утомлённо

притихли в ожидании далёкой

весны с её разгульным половодьем

страстей и света…

Зимней грусти полный,

я осознал, что так же, как земле,

пресытившейся жарким буйством лета,

нужна и людям тихая усталость

и тела,

и души,

и долгих дум…


* * *


В неисчислимых праздничных огнях,

наполненная запахами хвои

и шумного вина, плывёт над миром

из всех ночей единственная ночь

всеобщего ликующего бденья,

ночь зарожденья новых ожиданий

прихода счастья… –

…Нравилось и мне

хмелеть когда-то этим настроеньем.

Теперь – не то.

Быть может, потому,

что с каждым годом за моей спиною

становится всё ощутимей груз

несбывшихся надежд, я стал трезвее,

и,

пряча грусть,

я с тихою улыбкой

встречаю эту праздничную ночь.


* * *


…И вновь (уже который год подряд!)

спешу привычной, будничной дорогой,

рождённою заботой о насущном…

В душе

живёт большой скребущей кошкой

скопившаяся за зиму усталость

и долгая тоска по красоте

и щедрому теплу любви и лета…


Но ярко светит солнце,

и морозно

снег под ногами спорыми хрустит;

и начинает музыкой мажорной

звучать в душе, отодвигая вглубь

мои (такие мелкие!) заботы,

знакомая со школьных лет любому

прекрасная строка:

«Мороз и солнце!..»


* * *


Заснеженный, седой, заледенелый,

мир залит солнцем, и его тепло

растущею надеждой полнит воздух.

Приятно растревоженный весенним

дыханием, я ощущаю, как

сквозь толщу многослойную забот

однообразных, сквозь тяжёлый ворох

усталости, скопившейся в душе

за долгие, бесчисленные годы

моих бесцветных, неизбывных будней,

с восторгом пробиваются ростки

по-детски безграничной, страстной жажды

впивать в себя

благословенный мир –

воздвигнутый гармонией и светом!..


* * *


День потеплел.

В конце аллеи – ель

вся в каплях («Почему бы не оттаять?..»),

и мне вдруг захотелось

под капель

прохладную

свою ладонь подставить.


…Когда-то

(«Сколько ж лет прошло с тех пор?..»),

когда я был в расцвете ожиданий,

сонм

самых сложных суетных желаний

меня одолевал; и даже вздор

(такой, как «почесть») благом мне казался. –

Как долго я, как трудно расставался

с теплом любой несбыточной мечты!

Теперь я стал скромнее и спокойней,

и так же, как проста в моих ладонях

вода,

мои желания просты.


* * *


Вот и настали дни отдохновенья

земли

от надоевших долгих стуж:

снег тихо тает, и почти весенний

стоит туман над зеркалами луж.

Нет-нет, да капнет вдруг мне на лицо,

на плечи

с повлажневших веток клёна.

Со мною рядом дерзкие вороны

нахально топчут мокрое крыльцо,

высматривая: нет ли тут какой

съедобной корки? –

Где-то далеко

притихли все мои смятенья, страсти,

и обретаю

вот сейчас,

вот здесь

по-кой ду-ши… –

Не в этом ли и есть

разыскиваемое мною

счастье?..


* * *


Давно ли было снежно и морозно?

Смотри: повсюду – лужи и ручьи,

в ветвях берёз сороки строят гнёзда,

и на поля уже летят грачи.

Вот-вот деревья переполнит сила

гудящих соков, душу в них вплеснув…

И как я рад, что жизнь нам подарила

ещё одну всесильную весну!


12 марта 1986


* * *


Майе Богуславской


Не стану зарекаться: может быть,

нечаянной пресыщенностью жизнью

в какой-то странный миг и я, подобно

седому Соломону, безнадёжно

отравлен буду – наша жизнь настолько

сложна, что невозможно нам предвидеть

её путей извилистых! – Быть может,

когда-нибудь и я отравлен буду

пресыщенностью жизнью… –

Но пока что

я бесконечно счастлив, что могу,

как в раннем детстве, радоваться всею

своей душой любому проявленью

великого земного бытия,

его безбрежью тихо изумляясь!..


КОЛЫБЕЛЬНАЯ




^ Петру Пинице


Всё в мире просто:

пёстрый мотылёк,

с усталых лапок отряхнув пыльцу

цветочную, летит над дрёмным лугом

в истому долгих снов; и воробей

несёт в раскрытом клюве крохи хлеба

в своё гнездо птенцам оруще-ротым;

и одуванчик, проводив тепло

дневного солнца, сонно закрывает

свой золотой, прекрасный глаз… – Вот так

живи и ты, «не мудрствуя лукаво».

Прошу – поверь мне.

…Я и сам живу

бесхитростно: уже давно я понял,

что истинная мудрость – не в старинных

и новых фолиантах, что она

не в усложненье наших настроений,

а в простоте,

в великой простоте

и слов, и дел, и чувств, и отношенья

людей друг к другу

и к самим себе…


* * *


Уже в полудрёме, я слушал, как капает с крыш

ночь звёздною тьмою и неодолимым молчаньем.

И вдруг я подумал: «Неужто же не одаришь,

о светлое утро, ты вновь мою душу сознаньем!..» –

И в сон погрузился.…

И ночь промелькнула, как миг.

И бодростью утро влилось в обновлённое тело.

И вновь мне раскрылся Вселенной ликующий лик,

и вновь меня жизнь повлекла в свою глубь

оголтело! –

И день пролетел. И, уже в предночной тишине,

утихло кипенье забот, успокоились дети…

И смутною памятью ожили предки во мне! –

Казалось, что слышу, как в бездне

минувших столетий,

ко сну отходя, жарко молится в звёздную темь

Андрея ль собрат или Стеньки лихой сотоварищ:

«О Боже великий, спасибо за прожитый день!

И верю, Господь: утром вновь меня жизнью

одаришь!»

…И, сном обессилив, надвинулась ночь на меня.

Но слышу, как жарко пульсирует жилка в запястье:

«Спасибо, о Боже, за радость прожитого дня,

и дай, Всемогущий, наутро такое же счастье!»


II


^ ОГОНЬ РЯБИНЫ


* * *


Бревенчатый – на косогоре – дом.

Перед окном – две тонкие берёзы.

Чуть дальше – начинаются покосы,

за ними – лес…

Когда-то мы вдвоём

туда с тобою бегали

босые,

по росам.

И была для нас Россия

в те дни – как детский мир – невелика:

пропахшее сосновой хвоей лето,

грибные тропы, долгие рассветы,

костры в ночном

и –

тихая река,

где под обрывом

мать бельё полощет,

забыв на время о беспутном сыне… –

Мир светел был,

но – тесен.

А Россия

была и есть

куда на-мно-го больше!


* * *


Россия… Русь…

Звучанье-то какое!

В нём – всё: и жаворонковый рассвет,

и тихое журчанье родниковья,

и лёгкий шелест ветра по траве.

Россия… Русь. –

В биении крови,

в движении берёзового сока –

во всём живёт издревле, издалёка

идущее дыхание любви

к тебе.

Любовь… – Как многое вобрали

в неё мы! – И Непрядву, и Каялу,

и дерзновенье Пушкина,

и грусть

Есенина…

Встаёт рассвет. И ранней

тропой иду к реке, а в подсознанье

мелодией звучит:

«Россия…

Русь…»


* * *


Весь день сегодня бродят облака

над городом, то открывая взгляду

чуть-чуть голубизны, то снова сплошь

загромождая небо теснотою

неспешно шевелящихся громадин,

меняющих свой величавый облик,

как будто бы в возвышенном раздумье

о беспредельных тайнах бытия.

И чудится мне в их неторопливом

движении

спокойствие богов

языческих, нечаянно забредших

в наш беспокойный век, на целый день

над городом бурлящим задержавшись,

оставшись равнодушными

к нему…


* * *


И опять время – заполночь. Тени домов,

в тишину погрузившись, дремотно плывут

в беспредельность… Я снова бессонен, и вновь

потерял ощущенье бегущих минут.

И опять это странное чувство не спит! –

Снова слышится мне зов бездонных веков:

где-то там, далеко, в предрассветной степи

ждёт меня, не дождётся стреноженный конь.

Ждёт, на тёмный курган влажным глазом кося;

ждёт, спускаясь в овраг к родниковой воде…

А на травы обильно ложится роса,

обещая огромный, безоблачный день,

обещая и запах полыни, и бег

необузданный – сквозь тишину и покой

знойной степи – в тревоги, мятущие век,

где в мгновении каждом – и поиск, и бой…

Обещая… – А степь предрассветно молчит,

конь стреноженный бродит, ушами прядёт,

ждёт… А в травах росистых ржавеют мечи… –

Милый конь!

Твой хозяин к тебе не придёт!

Твой хозяин бессонно стоит у окна

в дальнем будущем – в том, где неведом давно

твой порыв. Он молчит. И плывёт тишина

всех веков

в растворённое настежь окно.


* * *


Порывистым растрёпанное ветром,

ползёт туманной низкой пеленой

гнетущее мне душу небо. Дождь

то чуть притихнет, то опять сорвётся,

надолго зарядив – холодный, хмурый…

И мне

под этот неуютный дождь

вдруг почему-то вспомнился какой-то

далёкий – из времён прадавних – предок.

Он был во всём подобен мне:

любил,

негодовал, отчаивался, новой

надеждой воскресал, чтоб дальше жить… –

И был в его – неведомой мне – жизни

такой же

неуютный, хмурый дождь…


* * *


В ней каждый шаг хранит воспоминаньем

костры надежд

и перестук копыт

встревоженности,

миражи исканий

и утомлённость отшумевших битв.

В ней – всё:

и поиск щедрого тепла,

и зной любви,

и страх последней вехи… –

Родившаяся вместе с человеком,

она весь мир собою оплела.

Из века в век

зовущая войти

в простор рассветов,

в солнце и дожди,

она лежит у каждого порога –

вобравшая в себя мечту и сон,

всё время – вдаль, сквозь марево времён,

сквозь смех и стон

бегущая

дорога…


* * *


… Устало пламенеют облака,

устало обжигают ноги камни.

Пыль и закат. Дорога и тоска.

Молчанье неба. Стон воспоминаний… –

Там,

за спиной,

за долгой болью вёрст,

над шёлком трав такой же тает вечер,

у образов горят скупые свечи,

и мать своих не утирает слёз;

там, за спиной, журчит в тиши родник;

там, за спиной – как лебединый крик –

и свет берёз, и камень у порога…

А впереди –

пылают облака,

а впереди – ещё один закат,

чу-жой

закат!.. –


… Теперь их будет много…


* * *


Родимая… Забыть ли мне тебя,

когда я весь – в твоих рассветных росах,

крещенских стужах и июльских грозах,

в твоём полесье и в твоих степях.

Забыть ли мне, когда и ты – в моих

волнениях, надеждах и тревогах,

вся! – от простой просёлочной дороги

и до твоих страданий вековых…

Забыть ли мне,

когда среди камней

чужой страны я вижу – и во сне

и наяву – всегда одно и то же:

мать, постарев от боли, босиком

бредёт к истоку… А над родником

молчит – как плачет –

белая берёза…


* * *


Опять иду, лицо подставив ветру.

Дорога беззаботна и легка.

Наполненные влагою и светом

клубятся надо мною облака.

Иду я, не тревожась, что гроза

в пути меня застанет, что усталость

под вечер свалит с ног, что не осталось

в кармане ни гроша… –

Мои глаза

опять, как в раннем детстве, жадно пьют

простор и свет; без устали плывут

свободные, раскованные мысли

о красоте земной…


… А вёрст за сто,

там, за спиной, остался долгий стон

моей недавней

полурабской жизни…


* * *


– Ещё чуть-чуть, и облачною мутью

заглушен будет солнца жгучий луч…


– Ещё чуть-чуть, и выйду на распутье,

и там увижу камень бел-горючь…


– Ещё чуть-чуть, и глуби облаков

осветятся вдруг огненным мельканьем…


– Ещё чуть-чуть, и векового камня

коснусь я обессиленной рукой…


– Ещё чуть-чуть, и маревная зыбь

взбунтуется дыханием грозы…


– И зародится новая тревога…


– Гроза на мир обрушит долгий гром,

и дрогнет мир измученным нутром…


– Из двух – какую выбрать мне дорогу?..


* * *


Пожары, казни, подкупы, разбой,

Набеги, голод, вереницы пленных…


…Разгневанные, шли в неравный бой

и… наспех хоронили убиенных,

едва успев сказать: «Да будет прах

тебе…» –

и стон сжимали нервной дланью…

Ночь полнилась тревожным ожиданьем

всё новых болей, новых бед,

и страх

входил в рассветы…

А по вечерам

по сёлам скорбным и по городам,

над пажитями, над сосновым бором,

сгущая мрак,

кровавый плыл туман…


… И всё-таки: Андрей и Феофан

расписывали светлые соборы!


* * *


Нет ни дворца, ни княжьего венца,

ни шёлка, ни заморского печенья,

ни тройки с бубенцами у крыльца,

ни ключницы, готовой к услуженью, –

нет

ни-че-го… –

Откуда ж счастью быть? –

Нещадный холод влез во все прорехи,

и ветер бьёт в лицо колючим снегом,

и не перестаёт желудок ныть

от голода, и путь ещё далёк… –

Но кончится дорога, и –

дай Бог

очаг горячий, кус пахучий хлеба

да устланный сухим тряпьём настил, –

и ни-ко-го счастливей не найти

под необъятным

вековечным небом!


* * *


Брести с полузакрытыми глазами

среди дворов, покорно ждать, пока,

расщедрившись, какой-нибудь хозяин

не пригласит к остаткам пирога.

А пригласит –

войти, робея, в дом,

отбить радушью низкие поклоны

и, сев за стол (не слишком-то солёный),

угомонить боль голода… Потом

задуматься… И –

пальцами по гуслям

промчаться… И надолго окунуться

всем существом в величественный ритм

красивого старинного сказанья… –


…Потом молчать,

чуть слыша, как хозяин

те-бя

за щедрый дар благодарит…


* * *


Шли облака, как полчища татар,

весь окоём дождями занавесив.


Собрав котомку тощую, гусляр

пустился в путь, земной поклон отвесив

гостеприимным людям.

Под дождём,

под облаками, спрятавшими солнце,

он от жилья, вдоль строя мокрых сосен

ушёл в безлюдный, хмурый окоём.

Ушёл…

И смыл следы тоскливый дождь…

Под ветром и дождём шумела рожь,

шумел сосновый бор, шумел осинник… –

А за столом,

сжимая кулаки,

молчал корчмарь,

молчали мужики,

молчал проезжий княжеский дружинник…


* * *


То пыль глотать, то потом утираться,

то шорохом ползти в ночную темь,

встречать рассвет, и воедино с ратью

стоять на поле битвы.

А затем,

забыв на время страхи, боли, беды,

упругость ветра чувствуя лицом,

лететь к родным ликующим гонцом

слезой и кровью вскормленной победы.

И – пировать, гордясь самим собой,

бездумно петь, любить… –

И снова в бой

шагать с полком на утренней заре, –

чтоб, –

отстрадав,

отпев,

отвоевав,

отрадовавшись счастью дев и трав, –

окончить путь

слепцом

в монастыре…


* * *


– Вот и твоя последняя свеча.

Нет будущего. Есть воспоминанья…

Теперь скажи: нашёл ли ты хоть часть

того, за чем отправился в скитанья?

– Да.

– Что же?

– Ощущенье бытия,

взволнованность, мечты, духовный голод,

тепло надежд, когда кромешный холод

выстуживал родимые края…

– И что ещё?

– Ещё – бессонный зов

утрат… И одиночество часов

под этой всепрощающею крышей…

– Не много же нашёл ты.

– Ну и пусть.

Я не корю себя за скудный путь.

Быть может, сын мой большее отыщет…


* * *


Я был одним из княжеской дружины.

Век клокотал холерой и войной.

И скорбно пламенел огонь рябины

над нашей опустелой стороной.


И был поход – один из многих – в степь.

И был закат. И вороны кружили

над головой, когда меня ложили

на кровью увлажнённую постель.


Теперь лежу, не зная снов и чувств.

И не взойдёт рассвет, и не промчусь

я на кауром под осенней синью… –


Пройдут века. Осенним днём – Другой

коснётся загрустившею рукой

холодного огня родной рябины…


* * *


Я снова – витязь. День, с утра погожий,

играет солнцем по моей броне.

И еду я тропинкой малохоженной

на вороном коне.


Я еду тихо. Конь не спотыкается,

ушами не прядёт.

И, всё поняв, смиренно расступается

берёз притихших светлый хоровод.


Поляны, солнцем залитые, полнятся

порханьем бабочек, привычным пеньем птиц –

Как мир хорош, когда не мчится конница

сквозь запах медуниц!


Как мир хорош, когда в ветвях берёзовых

не слышен посвист стрел! –

Я еду тихо. Мной не потревоженный,

мир

дрёмно

онемел…


А где-то там, за дальними пригорками,

за полыханьем трав,

ты ждёшь меня, любимая и горькая,

лицом к окну припав.


Ты ждёшь меня уже который месяц,

не бьёшься плачем – лишь

застыв берёзой всё на том же месте,

отчаянно молчишь,

и смотришь…


Долго смотришь на дорогу…


А день играет солнцем всё сильней.


Любимая, оставь свою тревогу, –

я возвращаюсь к дому,

наконец.


  1   2   3   4



Схожі:

Святослав хрыкин iconСоставитель – Святослав Хрыкин
«На заре сумасшедших…» – рассказ о короткой, трагической жизни одного из крупнейших поэтов недавней, ещё более трагической эпохи
Святослав хрыкин iconКнига на сайте: Святослав хрыкин «прости мне» Избранные стихотворения «эсха» Чернигов 2010
Слышишь? снегом и сердцем стучусь я: подари мне любовь, и надежду, и веру в себя!…
Святослав хрыкин iconПоложення про Конкурс "Книга Форуму видавців " анкета (надсилається на конкурс разом з 2-ма примірниками книги) Видавництво Видавничий центр Львівського національного університету імені Івана Франка
Автори Відповідальний редактор – Іван Вакарчук. Відповідальний секретар – Святослав Пилипчук
Святослав хрыкин iconКиївська русь у другій половині XI першій половині ХІІІ ст
Ярослава Мудрого — Ізяслав, Святослав і Всеволод, — яких називали Ярославичами, та найстарший із його онуків Святополк. Від­сутність...
Святослав хрыкин iconОрієнтовні завдання районних (міських) олімпіад з історії в 2010-2011 навчальному році
«Прийшли іноплемінники на Руську землю. А ізяслав, І святослав, І всеволод вийшли супроти них на річку Альту. І коли настала ніч,...
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©te.zavantag.com 2000-2017
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи