Владимир янкелевич icon

Владимир янкелевич




НазваВладимир янкелевич
Сторінка10/31
Дата конвертації14.03.2013
Розмір6.37 Mb.
ТипДокументи
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   31
1. /yank.docВладимир янкелевич


Так, у Л. Н. Толстого поздней неблагодарности противостоит сиюминутная неблагодарность новорожденного, который убивает маленькую княгиню в самый момент своего рождения. В "Войне и мире" Л. Н. Толстой ставит рядом две противоположности — смерть матери и рождение ребенка, — не пытаясь объяснить ни несправедливости и неприемлемости этой альтернативы, ни возмутительной абсурдности этой жер-


по


твы, ни непостижимой тайны мирового зла. Мы уже говорили, что наша собственная смерть является органом-препятствием нашей собственной жизни; а поскольку другое существо совершенно отлично от нашей самости, наша собственная смерть, которая оказывается простым препятствием для нашей собственной жизни, может быть простым органом для жизни другого существа; в этом случае смерть одного обусловливает и "поссибилизирует" жизнь другого; но поскольку этот другой все же является частью нас самих, наша собственная смерть является одновременно и препятствием нашей жизни и ее органом: ведь тот, кто умирает, вновь возвращается к жизни, переживает самого себя и косвенным образом утверждает себя в этом другом "я". Иногда случается, что эта жестокая альтернативная игра предстает перед нами в форме дилеммы или же трагического вопроса совести: лишить мать жизни, якобы больше не представляющей интереса, берется не сама смерть, которая не спрашивает нашего разрешения, а врач, который должен принести в жертву либо ребенка, либо мать, причем в любом случае за жизнь нужно заплатить смертью, то есть совершить обмен. Неумолимый рок делает уничтожение условием жизни в обоих случаях... Миф о Кроносе образным языком выражает наше сопротивление смертному разрешению противоречия: людоед, пожирающий своих собственных новорожденных отпрысков, бешено сопротивляется процессу становления; уничтожая в зародыше будущую неблагодарность, не давая своему потомству подрасти, он думает воспрепятствовать устранению прошлого будущим и отрицанию производителя его производными. Кронос не просто не принимает принцип времени, но даже олицетворяет собой застывшее обудуществление: останавливая становление, Кронос хочет задержать нормальное наступление Будущего. Но пред временем все бессильны; и Кроноса тоже затягивает Хронос: Зевс заключает его в преисподнюю и восстанавливает нормальную смену поколений; детоубийства раннего периода бессильны перед отцеубийствами Трагедий: современное насилие поворачивается против противоестественного умерщвления потомства и обеспечивает пришествие нового; ведь зачастую именно насилие доводит до конца великие исторические преобразования.


Если временное отрицание и обходит противоречие in adjecto, то оно его отнюдь не устраняет, а только делает более гибким и чуть менее возмутительным: вместо того чтобы получить награду в виде нежных забот и счастья, дарящий жизнь отвергается неблагодарным существом самым отвратительным образом. Это несоответствие между даром жизни и отрицанием ее не является немыслимым абсурдом, ведь недопустимая абсурдность — это тождество А и не-А в какой-то конкретно-определенный момент. Но это несоответствие по меньшей мере возмутительно!


111


На бескорыстную самоотверженность, воздающую добром за зло, отвечают ничем не обоснованной злобой, которая платит за добро злом и является бескорыстной самоотверженностью навыворот. Неблагодарность в собственном смысле слова, мелкое и частичное отрицание, отрицание в сфере атрибутов, а не самого бытия, — это всего лишь низшая форма возмутительного поведения. Раскол невозможно-необходимого проявляется здесь в глубокой двойственности взаимоотношений между матерью, отвергнутою тем, кто был единосущной, единокровной ее частью, и этим самым ребенком, еще связанным невидимой пуповиной с той, кто его лелеет, но мешает ему жить, и эти взаимоотношения чреваты конфликтом. Так человек, который в любви старается прежде всего для себя, на самом деле обесценивает себя. Шопенгауэр стремился разоблачить эту уловку человеческого рода, развеять недоразумение по поводу любви и вывести из заблуждения попавшихся на эту удочку. Если рассматривать двойственность взаимоотношений творца и его творения, отрицание приобретает более метафорический характер: ведь тут, в отличие от предыдущего примера, произведение не отменяет бытие своего создателя, просто гениальность вообще становится неузнаваемой в творении; и, по крайней мере, в этом смысле можно сказать, что творец погибает в своем произведении. С другой стороны, было бы, наверное, преувеличением вместе с Георгом Зиммелем говорить о трагедии средств выражения или культуры: ведь подменяя абсурдность противоречия возмутительностью отрицания, время также ослабляет и парадокс, присущий любому созиданию. Тайну творчества нельзя обнаружить ни "до", в самом создателе, ни "после", в уже существующем произведении: зато ее можно уловить в самом процессе творчества; "до" — слишком рано, "после" — слишком поздно; однако в молниеносной вспышке мгновения может представиться счастливая возможность поймать миг сотворения. Это действительно только миг; он практически неуловим. Как жаль, что высший пик гениальность не может продлиться дальше одного мгновения... Однако блеск появления обусловливается именно исчезновением; а искры и огненные вспышки бывают при тушении огня. Возможность, это исчезающее появление, блекнет, как только становится действительностью; и тем не менее без этого осуществления возможности были бы только беспомощными и стерильными призраками. Вообще, начало обычно теряет свою функцию новаторства и инициативы, как только появляется продолже-


112


ние: первозданный момент сразу же становится повторным и привычным; и все же его первичный характер выявляется как раз благодаря продолжению, отвергающему начало. Так, чтобы наполниться очарованием, серое настоящее должно стать прошлым: должно же между бесцветным настоящим и нереальным прошлым быть хоть одно неуловимое мгновение, сочетающее в себе и обаяние, и реальность, и таким образом избежавшее альтернативы. Более того: разве временная последовательность не является сменой бессчетных мгновений, возобновляющихся в настоящем? Бытие бесконечно возникает из не-бытия и столь же бесконечно в нем исчезает... Непрерывное наступление некоего будущего, то есть становление, является тем динамичным средством, которое постоянно размораживает застывшее невозможно-необходимое.


Обретя благодаря времени подвижность, невозможно-необходимое (будь то необходимая невозможность или же невозможная необходимость) становится органом-препятствием. Это вовсе не означает, что, например, тело является то органом, то препятствием; или же что разум то господствует над органами и тем самым получает возможность самовыражаться, то подчиняется им, слабеет, страдает и умирает; ведь такая альтернатива между победой и поражением разума означала бы, что тело поочередно является то средством в чистом виде, то одним лишь препятствием. Нет! обе связанные друг с другом противоположности в каждый данный момент сосуществуют в их необходимом и необъяснимом психосоматическом симбиозе. Оковы, которые их соединяют, почти неуловимы. Разумеется, становление — это необратимая последовательность; оно в первую очередь поток, в котором каждый новый момент настоящего заменяет и вытесняет предыдущий; и поэтому он является отрицанием. Но, с другой стороны, становление — это предопределенность и выживание: выживание прошлого и предопределенность будущего в настоящем; одна противоположность приходит на смену другой, но консервативное и имманентное становление удерживает предыдущее внутри последующего. Таким образом, становление не является простым поступательным движением. Однако оно не является и амальгамой жизни и смерти, тела и духа. А тем более каким-то третьим состоянием, средним между бытием и небытием: вместо того чтобы говорить о примирении или о синтезе, вероятно, следовало бы говорить о вибрирующем колебательном движении; и это колебательное движение между двумя крайними точками можно назвать диалектическим, с той оговоркой, что речь идет не о скалярном процессе... Вместо того чтобы замереть на мертвой точке, двойственное отношение притяжения-отталкивания создает


113


обычно неустойчивое и шаткое равновесие: неразрешимое постоянно находит разрешение, хотя и остается неразрешимым, и так до бесконечности. В каждый конкретный момент взрывоопасная смесь, которую мы назвали невозможно-необходимым, находится на грани катастрофы, и каждый раз взрыва удается избежать в самый последний момент, он откладывается до следующего раза; обитателю Земли иногда удается подняться до невесомых высот интуиции и приблизиться к пониманию сути вещей... Увы! уже в следующий миг психосоматическое существо снова проваливается в рутину повседневной жизни. Зато неминуемый взрыв, который готов был уже разразиться, пока откладывается. Эта форма несуществующего существования, которая называется становлением, вообще основана на движении: подобно велосипедисту, который теряет равновесие и падает налево или направо, как только он останавливается, невозможно-необходимое распалось бы, оставаясь статичным; поэтому, как и велосипедист, оно предпочитает двигаться, то есть падать вперед; становление — это как бы постоянное падение. От взлета до падения, от падения до нового подъема человек с грехом пополам продолжает свое несуществующее существование благодаря своей акробатической ловкости; от систолы до диастолы и от диастолы до систолы, от чуда к чуду случайность продлевает биение недолговечной мышцы, называемой сердцем; ущербное человеческое существо, ковыляя, продолжает свой путь посреди всевозможных опасностей, благоприятных ситуаций и чудесных спасений. Проще говоря, благодаря становлению "взаимно невозможные" вещи, которые называют душой и телом, неплохо приспособлены друг к другу: в целом они вместе образуют вполне подходящую для жизни смесь: обреченный на обыденную жизнь чувствует себя очень неплохо среди смертельных опасностей и семейных сцен. В конце концов, наша невыносимая жизнь благодаря времени становится вполне выносимой, почти приемлемой, удивительно пригодной для жизни, и полная переживаний и опасностей, она так и будет продолжаться до летального исхода: когда невозможно-необходимое окажется гораздо более невозможным, чем необходимым, когда невозможность одержит верх над необходимостью — в этот момент сердце остановится, и канатный плясун упадет как подкошенный. А пока этой катастрофы еще не произошло, нереальная реальность невозможно-необходимого в каждое отдельное мгновение реализуется в динамизме становления. В этом процессе удовлетворяются все пристрастия, особенно два противоположных, пессимистический и оптимистический: пессимизм, который можно объяснить постоянной угрозой взрыва единства невозмож-


114


но-необходимого, оборачивается оптимизмом, если рассматривать становление как утверждение бытия и постоянное возрождение; ведь в становлении можно видеть либо оборотную сторону, т. е. одну негативность, либо — лицевую сторону, т. е. позитивное в негативном. Постоянно на грани не-бытия, постоянно под угрозой смерти бытие находит в становлении решение своей неразрешимой проблемы, хотя это решение и чревато осложнениями. Благодаря этому процессу трагический характер безнадежности становится просто серьезным.


4. Выбор


Особым образом невозможно-необходимое разрешается в драматическом разъединении выбора. Разве выбор, этот временный кризис, не является чем-то вроде предвосхищения скрытой альтернативы? Становление — это как бы постоянно продолжающийся, но не предопределенный великий выбор,


— это стихийный, но очень медленный выбор, в силу которого характер и личность постоянно формируются и бесконечно уточняются, определяются и как бы обособляются, выявляются и изменяются. Растянутые во времени изменения иногда концентрируются в острые кризисы, каким является, например, выбор карьеры и жены. Разве в истории не бывало примеров того, когда благодаря какому-нибудь революционному решению в шестидесяти минутах концентрировался эволюционный процесс, который мог бы растянуться на несколько веков? Становление — это смягченный и почти незаметный выбор; а выбор — со свойственной ему резкостью, наоборот, является ускоренным становлением и концентрацией изменений, где какой-то процесс спрессовывается, становясь видимым для всех. Так, от одного внезапного решения к другому, подготавливается неизбежный и неумолимый выбор, который зовется старением. В данном случае орган-препятствие проявляет действенность и в момент своего зарождения. В то время как воплощенное существование и конечность живого — это уже сделанный за нас выбор, ведь по самому своему определению эмпирический человек появляется всегда после метаэмпирического выбора личности — мелкие и частные решения по ходу его существования представляют собой личный вклад в альтернативу бытия; по-видимому, таким образом эта главная альтернатива делится на всевозможные вторичные разветвления все более и более узкого характера. Поскольку надо было выбрать между ущербным бытием и


115


бесконечностью небытия, поскольку живое существо не могло ни совмещать в себе взаимно несовместимое, ни быть кем-то одним, не отказываясь быть всем, судьба выбрала за него, предпочтя определенность, т. е. отрицание; что же касается свободы принятия решения в эмпирической сфере, то ею человеческое существо подтверждает и утверждает свою односторонность, соглашается со своей собственной конечностью и принимает проклятие альтернативы, вместо того чтобы выразить ей безнадежный протест; жадная человеческая природа, конечно, предпочла бы вообще обойтись без выбора, ей, пожалуй, хотелось бы захватить все несовместимые преимущества. Но стечение обстоятельств вынуждает ее умерить свои метаэмпирические амбиции и обязывают ее делать четкий выбор: конечное существо еще больше увеличивает свою конечность и, выбирая, подчеркивает свою "еретическую" асимметрию. Итак, маленькие трагедии выбора дают человеку возможность свободно принять то, что предопределено судьбой и против чего было бы бесполезно бороться. Таким образом, выбор не является лекарством от неизлечимого зла альтернативы, напротив, соглашаясь с конечностью, он его осложняет и углубляет: ибо тот, кто выбирает, укореняется, увы, все больше и больше в своей ущербности. Выбор требует жертв и отказа от бессчетных неизбранных возможностей, которые поэтому остаются нереализованными. Выбор осуществляется ценой этих жертв. Сколько потерянного ради одного избранного! Сколько возможностей навечно останутся возможностями ради одного действительного события! В определенном смысле сделанный выбор опаснее любого провала: оговорка, неловкость, даже самая крупная неудача носят всегда случайный характер, а следовательно, их можно избежать; по самой своей сути неудача — это не трагедия. А делая выбор, живое существо, напротив, соглашается с ущербностью, которую ему навязывает изначальная фатальность; в конце концов живое существо приспосабливается к своему статусу альтернативного бытия. Ведь если неудача означает то, что возможность удачи была упущена, выбор, сделанный в пользу конечного человека, предполагает существование метафизического зла, которое никто не может преодолеть. Как бы то ни было, выбор дает если не лекарство от неизлечимой болезни, то, по крайней мере, какой-то выход безысходному горю. Хоть и ограниченный выход, но все же выход! Направляемое обудуществление или выбор указывает выход из тупика и приоткрывает закрытую дверь; или, если нужны другие сравнения, выбор тренирует застывшее становление и поддерживает текучий и мобильный характер изменения, возвращает остановившемуся в нерешительности потоку време-


116


ни его агогическую функцию. Разве решение обычно не является средством продолжить существование той или иной вещи за пределами мгновения? Разве удача, самая элементарная удача не есть гарантия того, что бытие вообще продолжает быть? Разве надежда, самая скромная надежда, не подтверждает того, что живой человек будет жить дальше? Благодаря выбору, основанному на предпочтении и избирательности, человек все начинает заново и снова строит планы на будущее. Выручая попавшее в аварию время, выбор возвращает истории способность двигаться вперед и дает обитателю земли возможность продолжать свой путь: так хирургическая ампутация, уродуя наше тело и делая наш организм ущербным, позволяет нам выжить. Пока человек может выбирать, он еще не стоит у последней черты, у той черты, которая является концом существования. Человек еще может выбирать? Ну и в добрый час! Это значит, что он еще не сделал своей последней ставки: все — или ничего! Тот, кто выбирает, сохраняет веру и недолговечное счастье, покуда оно еще не испарилось. В конечном счете, выбор — позитивный акт, это утверждение, в котором отрицание просто подразумевается: отказ от некоторых возможностей лишь подчеркивает реализацию избранной возможности; выбрать — это прежде всего взять; высказаться в пользу чего-то — это, в первую очередь, принять, даже чаще предпочесть, а следовательно, что-то отклонить: таким образом, препятствие появляется лишь на заднем плане, как нечто вторичное и опосредованное, "Да" одерживает верх над "Нет", а "Плюс" над "Минусом". И это еще не все. Вместо того чтобы, скрепя сердце, принять несчастье ущербности, терпеть его волей-неволей, конечное существо тратит свою свободу на то, чтобы сделать хороший выбор, выбрать хорошую конечность: он свободен, и если не нарушит вето метаэмпирической альтернативы, то, по крайней мере, может выбрать наилучшую возможность, т. е. на деле наилучшую односторонность; учитывая, что конечность нельзя преодолеть ни в коем случае, нам предоставлена достаточная свобода действий относительно способов быть конечными; совмещение противоположностей для нас невозможно, однако выбор наилучшего зависит от нас; "кводдитость" выбора, т. е. тот факт, что вообще надо выбирать, является жесткой необходимостью, но хороший выбор — в нашей власти: таков, например, рациональный выбор, в котором Ш. Перельман признает осуществление свободы. По мнению Лейбница, из-за отсутствия действительно бесконечного всемогущества Божественная мудрость определяется в высшей степени моральным и избирательным выбором. Навязанная извне и фатальная, как ультиматум, метаэмпирическая двойственность —


117


главной альтернативы бытия — противоположна бесчисленной множественности выбора на эмпирическом уровне: многоцветие и многообразие нюансов, оттенков, качеств, возможностей в богатой палитре эмпирического бытия — вот неистощимый предмет нашего выбора, вот из чего можно выбирать. С приближением смерти возможности выбора сокращаются, альтернатива приговоренного к смерти превращается в дилемму: в этот момент человек выбирает уже не между двумя или несколькими видами бытия, а между двумя или несколькими способами перехода в небытие, между различными видами умирания; его спрашивают только о том, под каким соусом он хочет быть съеденным, от какой болезни предпочтет умереть или какой вид смертной казни ему больше нравится: гильотина, удушение, отравление или же электрический стул? Такой выбор — это насмешка, это какая-то зловещая шутка! Поскольку небытие не имеет никаких свойств и, следовательно, один несуществующий неотличим от другого несуществующего, можно сказать, что человек, который имеет такой богатый выбор видов смерти, вообще не имеет выбора; но пока он еще не отдал предпочтение ни одной кончине из бесчисленной гаммы смертей, он воображает себя на перепутье: увы! все эти пути ведут в одном направлении, а скорее не ведут никуда; в этих условиях выбор является псевдовыбором, и выход, который он нам как бы открывает, это только кажущийся выход. Разве уже само намерение выбирать не опровергается аморфностью небытия, на которую выбирающий бесповоротно обречен?


5. Обратное действие последней черты


Смерть является органом-препятствием жизни прежде всего во временном измерении. Смерть представляет собой бесконечно узкую черту, на которой встречаются негативность препятствия и позитивность органа; во временном измерении пограничная метка смерти как печать скрепляет конечность жизни: ведь положенная живому существу длительность существования заключена между крайними точками определенного отрезка времени. Амфиболия последней грани состоит в том, что она одновременно говорит "да" и "нет", согласно Зиммелю. Эта двусмысленность по-своему выражает двоякий характер даты, не принадлежащей времени, и места, которого нет нигде. Последний предел утверждает и отказывает, отказывает утверждая и утверждает отказывая.


118


Обращенная вовне граница исключает иные варианты, ограничивает наши претензии, закрепляет смирение человека, который отказывается вмещать всех других людей в себя; она заключает нас в замкнутое пространство нашей конечности; она отнимает у живого все "Сверх того", на которое он мог бы претендовать. Однако граница существует не только по ту сторону, но также и по эту: уже хотя бы потому, что смерть является первым моментом совсем иного порядка, она является также и последним моментом жизни, и как таковая она принадлежит к этой жизни, она вся целиком на этом свете: сама граница с тем светом самым естественным образом является частью этого; в силу своей имманентности, а также благодаря своей внутренней, расположенной по эту сторону, стороне, она определяет позитивную форму существования; обращенная к центру ограниченного существования, эта грань утверждает его органическую индивидуальность, подобно тому как границы какого-либо государства утверждают его национальную оригинальность: ведь законченность есть также и определенность, конечное бытие определено его пределом, сами слова уже говорят об этом: бесконечность со своей негативной приставкой есть отрицание конечности. Однако идея границы — это образ, относящийся к пространству, и он применим к смерти только по аналогии: ибо смерть является событием-границей во временном измерении, где нет ни пограничных линий, ни форм, ни фигур; смерть ставит последнюю точку, замыкает цепь жизненных событий — и в этом смысле это скорее последний миг, чем "последняя черта". В пространстве граница, которая ограничивает и очерчивает телесную форму человека, всегда задана в реальности и неотделима от человеческой личности, его тела: она создает организм посредством центростремительного движения вне времени. Граница является не только неотъемлемой частью формы, она сама есть эта форма, воплощенная форма. Это, в частности, хорошо видно в произведениях искусства. Разве красота, эта совершенная форма, заточенная в своем чудесном одиночества, не воплощает в себе принцип эстетической границы? Таково, например, овальное пространство портрета: обозначая контур лица жестом настоящего демиурга, рука художника дарит существование этому лицу, т. е. тому, что она ограничивает. "И форма говорит: я существую..." — писал Ж. Кассу в "Трех поэтах". Благодаря искусству устанавливается гармоническое равновесие между утверждением и отрицанием, равновесие, которое греческая мудрость, обращенная к вечности и субстанции, пыталась воплотить в автаркии. "Узнала мудрость пределы вещей", — пишет Сенека... Законченность шедевра была у Гете, Зольгера и Шеллинга привыч-


119


ным представлением. Темпоральное произведение искусства (музыка, поэма, фильм, драма или роман) является чем-то средним между пространственной формой пластического искусства и бесформенной формой жизни: ведь, если размер сонаты или романа представляет собой хронологическую последовательность, эту последовательность можно предугадать; можно снова сыграть симфонию, перечитать роман; над сарказмом и буйством "Мефистофеля" в "Фауст-симфонии" Листа уже витают мистические аккорды финального хора. Что же касается жизни, ее нельзя начать заново: в необратимой последовательности событий, которые составляют наше становление, граница, уже по самому своему определению, является тем, что еще не наступило: для живущего конец жизни всегда в будущем, и так до последнего момента... Да, до последней минуты нашего последнего часа временная граница нашей жизни остается в будущем. И, следовательно, грядущий конец существования не является ни буквально данным, ни аналитически включенным в настоящее этого существования: сегодня существование содержит лишь позитивность и полноту бытия, а значит, из него нельзя выделить или вывести смерть. По эту сторону смерти мы наделены позитивностью и действительностью настоящего, но лишены ограничивающей формы, поэтому настоящее может показаться бесформенным и бесконечным, ведь форма и конец — это смерть. Поскольку человек является смертным, т. е. предназначенным умереть, наше становление косвенным образом принимает и залог конечности, и определенность формы: оно предстает как бесформенная форма или, лучше сказать, как однообразное настоящее; ведь само это настоящее обременено уже по эту сторону перспективой будущей смерти; ведь это настоящее является хилым, ущербным и чахлым "Теперь" человеческого существа, которое однажды начало свое существование и которое рано или поздно умрет: оно уже сейчас ощущает на себе действие ретроактивной казуальности; эта невидимо присутствующая, хотя еще не наступившая смерть, нависая над нашей жизнью, объясняет недостаточность, неполноту и неустойчивость нашего становления; без этого потенциально присутствующего будущего настоящее слилось бы с простой вечностью и его вневременная полнота стала бы источником полного блаженства, наше же вечное настоящее является всего лишь беспрестанным повторением предыдущего, монотонной и скучной продолжительностью, лишенной всякого содержания: такова серая жизнь бедного служащего, для которого вечное настоящее сводится к ежедневной рутине без будущего и без какой-либо перспективы. Такая повседневная жизнь, в конечном счете обреченная на старе-


120


ние и умирание, воспринимается по ходу дела как вечное "Теперь" без начала и конца: когда влюбленные клянутся друг другу в любви, она представляется им вечной, хотя посторонним она кажется недолговечной, но вечная для того, кто в ней живет. Жалкая вечность живого существа, приговоренного одновременно и к вечной жизни, и к смерти, глядя изнутри, эта двойственность кажется вечной, извне — временной и преходящей! В ней ограничительная форма непосредственно не задана... И наоборот, когда мы получим форму, а вместе с ней и пограничную черту, бытие будет у нас отнято: уже нечего будет ограничивать! Или бесформенное бытие, или форма, которая в не-бытии, никому не нужная, — этой безжалостной альтернативы избежать нельзя. Не надейтесь перехитрить ее или выпытать у нее секрет формы до того, как бытие у нас будет отнято... Хитроумный механизм препятствует всякому совмещению. Непреодолимая и раздражающая альтернатива! Может быть, альтернатива и является тем колебанием весов, которое приводит в движение обудуществление? Всякая последовательность в общем и целом сводится к этому постоянному разделению, в силу которого одно мгновение никогда не дается вместе с другим, а всегда после предыдущего и до последующего: временная последовательность дарует нам настоящее, отнимая прошлое, превращая Сегодня во Вчера; и если она не запрещает нам сразу и чувствовать, и вспоминать, она не позволяет нам быть сразу в настоящем и прошлом времени; когда есть начало, конца еще нет, а когда дан конец, начала уже нет... Это "уже-нет" является как бы хранилищем становления, которое постоянно отбрасывает "еще-нет" в прошлое. В данном же случае речь идет не о незначительных и мелких разъединениях по ходу существования, но о главном, высшем и окончательном разъединении, которое навсегда прекращает само существование и, окончательно утверждая несовместимость бытия и формы, со всей решительностью закрепляет убожество конечности и однобокость творения. Пока человек жив, форма его бытия пребывает в тумане возможности и в дымке "еще-нет"; когда же форма наконец станет действительной, тогда уже бытие исчезнет в ночи "уже-нет"; бытие и форма играют друг с другом в прятки, как Евгений Онегин и Татьяна Ларина в романе Пушкина, и никогда не бывают вместе. Смерть стилизует законченное существование, прихорашивает, облагораживает его... Но всем известно, что это благородство существует в первую очередь для тех, кто продолжает жить, так же как "благородство" войны имеет смысл лишь для тех, кто в ней непосредственно не участвует, т. е. для историков, для великих стратегов, для писателей и для художников-баталистов; в разгаре схватки пехотинец, пожалуй, придерживается совсем иного мнения, чем военные писатели и философы истории. Что же удивляться, если живой человек, погруженный в имманентность промежуточного существования и в посредственность обыденной жизни, остается совершенно равнодушен к этому "благородству"?


121


Истина, говорил Грасиан, появляется только в конце всех концов, в самый последний момент. В свою очередь, Шеллинг называл "реминисценцией" ("Erinnerung") обратное влияние конца на начало действия: начало становится понятным только в конце, прошедшее раскрывается только через свои последствия. Это особенно верно в отношении смерти: подобно тому как в каждый отдельный момент последующее придает смысл предыдущему, можно сказать, что окончательный конец выявляет смысл всей продолжительности существования; придавая всему завершенность, конец высвечивает значимость отдельной жизни и ее историческую роль. Доктор Е. Минковский прекрасно выразил это в работе "Живое время". Мы забываем недостатки усопшего или же превращаем их в достоинство, задним числом идеализируя и облагораживая его душу, подобно тому как обмывают тело покойника; мы ретушируем, схематизируем и упрощаем то, что он оставил нам в наследство. Так разлука скрашивает неприятные мелочи, связанные с чьим-то стесняющим присутствием. Смерть превращает жизнь в биографию, задним числом упорядочивает ее, дает ей новое освещение, а иногда даже нравственный смысл. Законченная форма проявляется лишь в последний момент, последний миг этого последнего момента: поэтому необходимо дождаться этого предела, прежде чем давать интерпретацию и оценку того или иного существования, прежде чем, например, узнать, был ли человек действительно счастлив — так же нужно дождаться последнего аккорда сонаты, чтобы в полной мере оценить все произведение в целом. Конечно, по мере того как конец приближается и отведенный нам срок подходит к своему завершению, вероятность сделать крутой поворот приближается к нулю; становится все более и более невероятным, что предначертанное судьбой можно изменить. Во время выборов бывает момент, когда по законам арифметики резкая перемена ситуации, смена большинства оказывается уже невозможной: игра уже сыграна, и зачастую это очевидно задолго до конца. Когда же речь идет о незнакомом произведении искусства, которое разворачивается во времени, а тем более о человеческой жизни, свобода и обусловленные ею случайности не позволяют делать точных предсказаний до самого последнего момента: ибо жизнь конкретного человека, пусть даже самого скромного, всегда является пер-


122


вой и последней попыткой, небывалой и оригинальной цепью событий, единственным в своем роде опытом. В этой связи посторонний наблюдатель имеет право судить, только оставаясь наблюдателем до самого конца. Кто знает, может быть, последняя минута внезапно обесчестит жизнь, до этого казавшуюся достойной уважения, или, наоборот, реабилитирует жизнь, бывшую до этого низкой. Может быть, между предпоследним и последним вздохом от последнего события, действия, открытия или слова все внезапно изменится. Кто знает, может быть, придется все пересмотреть заново? Может быть, в последнюю минуту жизнь или произведение искусства получат неожиданный смысл, новое освещение, о котором ушедшие, не дождавшись конца, так и не узнают. Опера "Борис Годунов" приобретает совсем разный смысл в зависимости от того, кончается ли она смертью царя, как было решено Римским-Корсаковым, или же речитативом юродивого, который оплакивает будущие страдания России и предсказывает ее беды, как это и было задумано самим Мусоргским. В первом случае "Борис Годунов" — это опера вполне традиционная, в центре ее — историческое лицо, и заканчивается она смертью главного героя; во втором случае обнаруживается потрясающе глубокий смысл "Бориса Годунова" — пророчество о судьбе русского народа. Именно благодаря этому откровению, звучащему в финале, "Борис Годунов" оказывается уникальным произведением. Так последний миг может все изменить! Тем хуже для нетерпеливых людей, которые не хотят слушать до последней минуты! Ибо разгадка тайны, может быть, содержится в последнем слове... Ни в коем случае не уходите до конца!


Отсюда следует, что конечность человеческого существования неизбежно является ретроспективной, ее никогда нельзя предвидеть заранее; это касается человеческой истории, которая никогда не заканчивается, а также отдельного человека: ведь пока живое живо, случайности свободы опровергают любую заранее предполагающую конечность. Почему смысл той или иной жизни, который нельзя угадать заранее, раскрывается только после смерти? Лейбниц утверждает, что в беспорядочном расположении точек всегда можно найти разумную закономерность, прочертить линию созвездия, выявить возможности объединения, восстановить гармонию и порядок. Бергсон тоже считал, что в самом бессвязном хаосе всегда может проявиться какая-то упорядоченность. Бергсон считал также, что и организм всегда готов развиваться и самовыражаться через постоянное обновление. Как бы жизнь ни была неопределенна и бесформенна, у нее, так же как у звездной пыли, есть свой смысл и порядок; но этот смысл и


123


этот порядок проявятся только под конец, когда жизненный путь уже будет пройден. Пока человек жив, смысл жизни и ее конечная цель остаются ему недоступны... Однако мы все-таки и сейчас догадываемся, что некая закономерность, ее определившая, должна будет открыться и что у этой истории будет конец, т. е. предвосхищение; взгляд на будущее как на прошлое позволяет Бергсону объяснить парадокс непредвиденного: частично известного заранее; мы почти уверены, что, когда все будет уже кончено, смысл прошедшей жизни станет нам понятен и что вообще смысл у жизни обязательно есть; тогда-то мы и поймем, какое значение имел ушедший для своей эпохи, насколько он незаменим и неповторим. Пророки задним числом, мы предчувствуем, что эта жизнь имеет какой-то смысл, но не можем сказать, какой; мы предчувствуем "что-то", не зная, "что именно"; мы смутно видим действительный характер "quod", но не можем определить в нем "quid"; я не могу предсказать будущее, говорит Бергсон, имея в виду ложное признание, "но я предвижу, что потом выяснится, что я его предвидел". Разве это признание не является одновременно истинным и ложным? Ведь если можно узнать то, что уже до этого было известно, и открыть то, что давным-давно было найдено, можно опознать и то, что ранее было незнакомо: здесь речь идет о каком-то метаэмпирическом знании, которое можно уподобить платоновскому припоминанию: человек, которому кажется, что он помнит, хотя он никогда не знал, начинает не с начала: первым становится номер Два. Если бы настоящий пророк раскрыл мне тайну завтрашнего дня, она бы показалась мне знакомой, хотя я ее не знаю! Почему же тогда сам я не могу разгадать эту загадку будущего? Когда гений напишет свой шедевр, я его, конечно, сразу узнаю, как если бы гений исходил из какой-то органической необходимости, как если бы он мог написать только эту вещь, и у меня будет впечатление, что я всегда это предчувствовал. Это отнюдь не означает, что я мог бы написать это произведение вместо автора... Так, например, в конце своих "Прелюдий" Дебюсси дает каждой отдельной пьесе название, которое выражает ее смысл, однако заранее (не зная произведения) нельзя предвидеть, как он будет выражен. В этом смысле вся человеческая жизнь в целом — это более или менее гениальная импровизация. Поскольку конечность проявляется после смерти и задним числом, она почти всегда оказывается жертвой непонимания: ведь даже самая заурядная жизнь в определенной степени остается загадкой; смысл жизни проявляется всегда слишком поздно, когда законченная наконец биография, ограниченная двумя датами, продиктованными судьбой, уже, к сожалению, становится


124


некрологом. Только после смерти наших современников мы отдаем им должное. Почему же смысл жизни никогда не выявляется в течение этой жизни? Почему непризнанный гений или герой должны дожидаться своей смерти, чтобы получить признание? Зачем такой жестокий разрыв, такая несправедливая задержка, такое сомнительное вознаграждение? Полное несовпадение во времени, отсутствие синхронности между смыслом и бытием, ироническая альтернатива, которая заставляет нас выбирать между формой без бытия и бытием без формы или же довольствоваться каким-то иллюзорным будущим — вот в чем состоит главное недоразумение, вот в чем кроется наше несчастье, вот в чем выражается проклятие всего творения. Поэтому в позднем признании, которое приходит на смену непониманию, всегда есть какая-то щемящая грусть. "Они жили", говорим мы иногда, или даже "они любили", как пишет Ламартин в конце "Озера".


В этом законченном прошедшем времени есть какая-то лаконичная сдержанность и торжественность, которые чувствуются всеми. Вот почему "Слова, произнесенные на смертном одре", собранные Клодом Авелином в особый сборник, последние слова — изреченные на пороге небытия, звучат совсем иначе, чем многословные речи и красноречивые выступления, произносимые в течение жизни. Посмертно проявляющийся смысл, который смерть лишает бытия, овеян той же ностальгией, что и обаяние: ведь смысл, оставшийся без бытия — это некое обаяние; а обаяние, в свою очередь, — это неуловимый и скрытый смысл чьего-то лица, взгляда или улыбки. В этом временное обаяние отличается от вневременной красоты, которую может передать или создать только настоящий художник: он уже сегодня, сейчас чувствует "обаяние" сущего и ему не нужно ждать, чтобы настоящее стало прошлым; силой своего гения художник преодолевает горькую альтернативу, которая разъединяет бытие и смысл... Наверное, радость тоже является тем творческим чувством, которое открывает счастливым людям позитивный характер осмысленного бытия. Именно обаяние-в-настоящем мы и называем красотой: в красоте увековечивается счастливая случайность, которая для нехудожественной натуры так же мгновенна, как и вспышка молнии: "Еще-нет" смысла и "Уже-нет" бытия растворяются в вечном "Теперь" творческой радости. Обаяние-в-настоящем не следует путать с обаянием настоящего, которое соответствует несколько ностальгическому взгляду на настоящее уже как на прошлое: мимолетное настоящее вызывает в нас как бы преждевременное сожаление; чары этого скоропостижного ухода в прошлое не чужды тайне живописи Вермера, но особенно они обворожительны


125


в музыке и поэзии — этих темпоральных видах искусства: динамичных и полных обаяния благодаря постоянному становлению; в этом отношении музыка находится где-то посередине между реальной жизнью, до последнего момента лишенной формы, и искусством в собственном смысле слова. Если обаяние-в-настоящем и обаяние настоящего доступны лишь художественной натуре, обаяние прошлого доступно любому зрителю... или слушателю. Задним числом все люди — в той или иной степени — оказываются прозаическими поэтами безвозвратно ушедшего времени: любой человек способен почувствовать прозаическую поэзию заурядного провинциального городка, если только он в нем не живет, если только этот ничтожный городишко, со своим садом и погруженными в дремоту улицами, давно стал воспоминанием. Обаяние сегодня неощутимо, так же как и атмосферное давление, сегодняшнее обаяние станет доступно только завтра: пресное настоящее обретает вкус и запах только благодаря претеризации... Нежная "ricordanza" естественным образом связана с поэзией сожалений: неуловимая грусть, какое-то легкое обаяние оттеняют все произведения, связанные с воспоминаниями; ибо для того, чтобы настоящее обрело свое "обаяние", оно должно быть у нас отнято, следовательно, уйти в прошлое, подобно тому как присутствие должно стать отсутствием, чтобы обрести для нас ценность. Память оставляет нам образ, отделенный от своего физического тела: поэтому воспоминание всегда является естественным предвестником поэтического настроя; время, создающее прошлое, время, превращающееся в претеризацию, неизбежно овеивается некоторой поэзией, — однако это ненастоящая, немощная и стерильная поэзия, которая не выльется в поэму; старение улучшает вкус вина, усиливает живописное обаяние исторических памятников или мебели и в то же время проявляет ненужный, преходящий, напрасный и трогательный смысл пережитого нами. Все памятные вещи овеяны чем-то ностальгическим и напоминающим о бренности бытия, как ночь, наполненная благоуханием глициний; мечтательный листок из альбома, который Лист назвал "jadis", позволяет нам услышать далекое эхо ушедшего счастья, образ которого как бы всплывает из глубин памяти. Это нечто неутолимое и невыразимое, которому мы можем найти применение. Как же постичь, как выразить это напрасное очарование? А тем более как удержать, сохранить, совместить бытие и смысл? Или же, что, собственно, одно и то же, как вернуть невозвратимое? В тоске о потерянном рае выражается стремление всех людей воссоединить бытие и смысл, разъединенные временем. Но может ли рай быть не потерянным? Грусть о прошлом так


126


сладка, что мы иногда искусственно вызываем ее в самом настоящем благодаря колдовской силе отсутствия или разлуки; в романах и трагедиях разлука, расставание, смерть и препятствие используются для того, чтобы придать жизни благородство и определенность, выявить форму бесформенности; мы воображаем, что живой человек уже умер, и представляем себе его где-то далеко в прошлом, предвосхищая посмертное ретуширование, которое оправдает, облагородит и сделает более привлекательным его прозаическое существование. Уже на этом свете мы предвкушаем то благородное достоинство, которое смерть придает любому человеку. Необратимость особенно необратима, когда речь идет о нашей собственной неискушенности, ибо один и тот же человек не может одновременно быть и знать, кто он. Разве такое несчастное положение не является альтернативой в превосходной степени? Нельзя одновременно пребывать в неведении и знать об этом: неведение в настоящем было бы простой субстанциональной бессознательностью; и наоборот, сознание неискушенности и идеализация чистоты появляются лишь тогда, когда неискушенность становится давно пройденным этапом. Так, например, скромность и сознание своей скромности обычно исключают друг друга. В самом деле, бытие без сознания и сознание без бытия являются двумя периодами, двумя моментами, следующими друг за другом, и не могут быть даны одновременно. Однако присутствие рядом с нами ребенка или молодого человека как бы реализует это совпадение во времени; в этом случае обаяние-в-настоящем, которое зовется детством или юностью, распределено на двоих: на того, кто есть, но еще не знает, кто он есть, и того, кто знает, но уже не является тем, о ком ему все известно; следовательно, чтобы восстановить в полной мере некое неискушенное сознание или сознательную неискушенность, нужно, чтобы встретились двое. И все же, разве соединение во времени этих двух независимых половинок позволяет на деле преодолеть альтернативу? Ребенок становится нам особенно дорог, когда мы представляем его как грядущее прошлое, как будущее прошедшее, которого нам будет жаль, ведь ребенок в первую очередь обречен стать прошлым: стоит только нам осознать хрупкость этого шедевра, эфемерность и недолговечность этой неискушенности, наше сердце сжимается, и мы заранее чувствуем щемящее сожаление о том, что не сумеем оценить по достоинству эту чудную чистоту, полученную нами в дар. И юность тоже является неуловимым обаянием, нельзя быть молодым и одновременно ценить юность: юность в настоящем, эта бессознательная юность не очень-то хочет быть мо-


127


лодой; когда это чарующее прошлое было настоящим, в нем не было ничего особенно очаровательного! Подобно тому как благодатный Юг является потерянным раем, созданным жителями Севера, юность — это золотой век, придуманный уже зрелыми людьми; если только это не вздорная болтовня для профессиональных недорослей или для преждевременно слабоумных юнцов. Для зрелого человека детство и юность других людей могут воплощать в себе то, чего не хватает его воспоминаниям, т. е. физическое бытие и жизненную реальность.


Бесчисленные маленькие смерти, следующие друг за другом, в необратимом потоке становления, наполнены неким обаянием, и от смерти в собственном смысле слова тоже исходит "обаяние", т. е. форма всей прожитой жизни. Смерть — это не относительное препятствие, которое не дает нам при жизни соединить воспоминание о прошлом и действительность жизни, смерть — это абсолютное препятствие, которое утверждает единственность или "единождысущность" существования вообще и навсегда исключает повторение этого существования. Существование разграничено изнутри относительными границами, они разделяют сменяющие друг друга эпохи и периоды, которые задним числом идеализируются; так, например, воспринимается давно ушедшая юность; что же касается абсолютной границы смерти, то она прекращает всякое существование во времени и исключает саму возможность продолжения и возобновления: речь идет уже не о внутренних, ограниченных рядах какого-то ряда, а о Ряде всех рядов, который обрывается не-бытием. Необратимое становление по крайней мере оставляло призрачную ирреальность воспоминания, идущую вразрез с физической реальностью нового настоящего; невозвратимость жизненного процесса по крайней мере щадила сознание, этого свидетеля, способного компенсировать присутствие культом отсутствия, полноту нынешнего дня — горьким наслаждением днями ушедшими, радость творчества — меланхолической поэзией, воспевающей прошлое, и невеселой музыкой времени... Смерть не оставляет нам даже такого утешения: никакой отсрочки, чтобы мы смогли хоть на короткое время предаться воспоминаниям; смерть уничтожает не только реальность ощущений, но и саму возможность даже призрачных воспоминаний. А следовательно, если мелкими, упущенными в какой-то момент возможностями, навсегда потерянными в их первоначальной форме, еще можно будет воспользоваться позднее и в другой форме, то Возможностью из возможностей, абсолютной Возможностью заново воспользоваться нельзя... Со-


128


вершенно ясно, это упущенная юность так и останется упущенной юностью; ведь молодость бывает только раз в жизни, и этот период не повторится никогда; однако тот, кто бездарно провел свою юность, вполне может достойно прожить свою старость: для этого у него будет достаточно возможностей, ведь наше будущее зависит от нас. Напротив, потерянная жизнь потеряна безвозвратно; если потеряна жизнь, то потеряно все! Ни о какой второй попытке не может быть и речи, ведь после жизни ничего не будет. Упущенная юность — это частичная неудача, и следовательно, поправимая; а потерянная жизнь — это полное банкротство; и значит, полная безнадежность.


Действительно, абсолютное препятствие — это орган-препятствие, и его можно считать самым главным метафизическим условием нашей жизни; необратимость промежуточных моментов бытия преломляет и освещает ее по-разному, смерть же определяет, что в жизни является собственно жизненным. Таким образом, лишний раз находят подтверждение афоризмы Паскаля об общности человеческого владения, которые заново и глубоко обдуманы Георгом Зиммелем. В самом деле, амфиболия становления дает нам повод для утешения и для огорчения не поочередно, а в одно и то же время: вначале мы имеем бытие без ограничивающей формы, которая превратила бы его в шедевр, наполненный смыслом, а потом, когда мы наконец обретаем форму, у нас уже отнимается бытие, которому эта форма и придала бы форму; позитивный характер нашего настоящего без формы — это всего лишь скучная позитивность, несостоятельная и бесформенная вечность; после чего... Но есть ли вообще это "После"? Мы обретем форму вовсе не для того, чтобы ею воспользоваться — да "нас" уже и не будет: от формы мы увидим только нож гильотины отрицания, который навсегда положит конец нашей жизни. Таким образом, человек непосредственно переходит из бесформенности в небытие: форма своего собственного существования — это дар, который человек, умирая, оставит живущим, и которого сам он никогда не получит! Поэтому не следует удивляться, что греки считали становление гибридом бытия и не-бытия: в самом деле, становление, т. е. беспрерывное продление невозможно-необходимого, является и средством жизненной самореализации, и неуклонным приближением к смерти. Однако противоположные чувства, которые вызывает у нас время, не смешиваются в каком-то умело приготовленном настое, возвращающем мудрецам их невозмутимое спокойствие; нет, оптимизм и пессимизм нельзя соединить в какое-то горькое утешение или в


129


какую-то безнадежную надежду, где надежда и отчаяние отменяли бы друг друга: скорее следует сказать, что человек колеблется, постоянно переходя от одного к другому, между доверием к настоящему чувству и к ближайшему будущему и чувством безнадежности по отношению к далекому грядущему. Такое альтернативное колебание — это сама двойственность. Бытие становления поощряет дьявольское легкомыслие и безрассудную беззаботность; а не-бытие того же становления способствует торжеству безутешной скорби, которая если уж обрушивается на человека, то сметает на своем пути все. Человек живет не "между двух огней", а без конца мечется от одного к другому... Именно в этом динамическом, а не статическом смысле можно говорить о промежуточном положении живого существа. Может быть, эта промежуточность как раз и есть то, что следует назвать Всерьез?


1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   31



Схожі:

Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Лещенко - Полет Кондора/Владимир Лещенко - Полет Кондора.doc
2.
Владимир янкелевич iconНовогодняя ночь на «Первом национальном»
Бурановские бабушки, Михаил Поплавский, Таисия Повалий, Иосиф Кобзон, Наташа Королева, Потап и Настя, Нани Брегвадзе, Витас, "Кролики"...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconВСё это и сейчас существует!
Я расскажу тебе о сотворении, Владимир, и тог­да сам каждый на свои вопросы ответы сможет дать. Пожалуйста, Владимир, ты послушай...
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Волков.docx
Владимир янкелевич iconРешение №80 от 2
Общество с ограниченной ответственностью «Группа компаний «владоград» (Руководитель Михайлов Владимир Петрович)
Владимир янкелевич icon07 Апреля 2011
В ролях: Сергей Маковецкий, Елена Яковлева, Даниил Спиваковский / Владимир Панков
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Леви Владимир Львович - Я и Мы.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Жикаренцев Владимир - Путь к свободе.3.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Львович Леви - Приручение страха.txt
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©te.zavantag.com 2000-2017
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи