Владимир янкелевич icon

Владимир янкелевич




НазваВладимир янкелевич
Сторінка6/31
Дата конвертації14.03.2013
Розмір6.37 Mb.
ТипДокументи
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
1. /yank.docВладимир янкелевич


59


уловимая смерть не заключена в жизни, как содержимое в сосуде, драгоценность в шкатулке или яд в пузырьке. Нет! Жизнь облечена в смерть и вместе с тем пронизана смертью; она с начала до конца окутана смертью, проникнута и пропитана ею. Итак, лишь при поверхностном и чисто грамматическом прочтении бытие говорит только о бытии и жизнь — только о жизни. Жизнь говорит нам о смерти, более того — только о смерти она и говорит. Пойдем далее: о чем бы ни зашла речь, в каком-то смысле речь идет о смерти; говорить на любую тему — например, о надежде, — значит непременно говорить о смерти; говорить о боли — значит говорить о смерти, не называя ее; философствовать о времени — значит, при помощи темпоральности и не называя смерть по имени, философствовать о смерти; размышлять о видимости, в которой смешаны бытие и небытие, значит имплицитно размышлять о смерти... Разве в иллюзии не содержится нечто меонтическое? Смерть оказывается остаточным элементом любой проблемы — будь то проблема боли, или болезни, или времени, — когда мы решаемся наконец назвать вещи своими именами, без обиняков и эвфемизмов. Все говорит мне о смерти... но не впрямую, а косвенно, иероглифами и намеками. Жизнь есть эпифания смерти, но эпифания аллегоричная, а не тавтегоричная; надо уметь понимать аллюзии. Постижение этих условных знаков полностью изменяет ландшафт жизни. То, что называют смирением и в чем нередко полагают отличительный признак мудрости, представляет собой, скорее, дистанцированно-равнодушное отношение к посюсторонним интересам мирского бытия, пренебрежительно-уравнительный взгляд на то, что почитается великим в мире сем, своего рода адиафория ко всему, что не является единственно-важным; оно-то — совершенно безымянное — стремится отодвинуть на второй план и даже перечеркнуть в их общем ничтожестве лилипутские интересы всяческих комашек и букашек. Сначала предметом нашего рассмотрения было открытие некой негативной реальности в жизненной позитивности — реальности, представляющей собой как бы инверсию последней. Затем, в согласии с феноменализмом, мы выдвинули предположение, что эту инверсию можно было бы счесть плодом своеобразной манихейской перверсии. Теперь же мы усматриваем посюстороннюю реальность смерти, скорее, в некой моральной конверсии — обращении жизни к собственной потаенной внутриположности. Парадоксально, но именно в таком обращении — источник нашего спокойствия, меж тем как культ жизненной полноты и упорное непризнание "отбрасываемой тени" при столкновении с внезапным открытием скрытого в нас самих врага порождали растерянность и смятение. Живущий, которому открылась смерть в собственной жизни, проводит время точно так же, как непосвященный; в его делах и занятиях нет ничего особенного: расстановка акцентов и освещение его становления — вот что преобразилось.


60


3. Эвфемия и апофатическая инверсия


Нельзя помешать себе думать о смерти или помешать себе делать вид, что мы о ней думаем. И мы прибавили бы, что нам не всегда бывает отказано в нерасточающей себя в слове интуиции этого меонтического измерения и, напротив, можно помешать себе говорить о ней. Исходя из того, идет ли речь о земном мире или о смертном мгновении, трудности высказывания принимают различные формы. Прежде чем говорить о непередаваемом мгновении, определим, что есть невыразимое и несказанное смерти для земного мира. Невыразимость, очевидно, имеет своей причиной неясный, смутный и расплывчатый характер, саму неопределимость того события, которое укорачивает наше витальное время. Разговаривать — это значит что-то высказывать, пользуясь однозначными словами. Сама двузначность является то паронимической, то омонимической игрой и может определить себя только в соотношении с идеально однозначным языком. Ускользающий от понимания характер смертного предела выступает как вызов логосу, если призвание логоса заключается в определении и уточнении. Стремление "выразить" туманный смысл смертного я-не-знаю-что подобно пари или, скорее, акробатическому номеру: не утрачивает ли этот смысл всякое содержание? В восклицании "Увы!" можно угадать угнетающую усталость меланхолии. Люди произносят это междометие каждый раз, когда прямо или косвенно заходит речь о смерти и о связанных с нею несчастьях: о старении, необратимости времени. Несомненно, "Увы!" отражает прежде всего неизлечимый характер нашей беды. Но эта безнадежная болезнь является, кроме того, болезнью, недоступной определению и не поддающейся наименованию. "Увы!" есть некое умолчание, в каком-то смысле вздох без слов. Предполагается, что все мгновенно понимают это слово, являющееся неясным намеком на наше несчастье, слово, которым уже все сказано, слово столь короткое, но говорящее столь о многом! Существует, по крайней мере, три способа обойти препятствия невыразимого: первый — эвфемизм, второй — апофа-


61


тическая инверсия и третий, которым будем пользоваться и мы, — обращение невыразимого в неизреченное. Прежде всего мы можем не произносить слова, связанные с этой проблемой — табу. Не несут ли по какой-то случайности сами речи о смерти несчастье тому дерзкому святотатцу, который, осмелившись осмыслить немыслимое, пытается высказать несказанное или дать имя тому, чему нет названия? Не должен ли тот, кто говорит о смерти, быть наказан смертью? Не умираем ли мы от самих слов о смерти? Не оборачивается ли, одним словом, объект против субъекта и не поражает ли его? Ведь думающий и говорящий субъект сам является смертным! Для того, кто сам становится субъектом глагола "умирать", смерть не является таким же объектом, как все остальные объекты, поскольку ее властью речь вдруг сменяется молчанием, поскольку отрицание, которое несет в себе смерть, становится действительно смертоносным. Именно эвфемизм помогает нам избежать рокового слова, прячет от целомудренных ушей опасное его звучание. Мы тотчас заменяем его намекающим на него словом, подобно тому, как вместо "Amour" употребляют "tambour" [1], и в роли неистовых Эриний у нас выступают благосклонные Эвмениды. Не выразил ли Сократ в конце "Федона" желание умереть в благоговейном молчании. Так безутешные ученики поняли, что как условие эвтаназии им нужна эвфемия. Ларошфуко говорил: "Смерть подобна солнцу, на него нельзя смотреть в упор". Но, может быть, нам что-то удастся заметить, если мы будем глядеть сбоку или вкось? "Избегать прямого взгляда", как писал Стравинский в "Хронике моей жизни", искусство идти окольными путями является первой уловкой человека перед лицом невыразимого. А вот и вторая: язык придерживается кружных путей, как говорил Плотин, рассуждая о Боге. Охваченный фобией рокового слога, человек старается обойти слово или идти рядом с ним. Перифразы и разного рода описательные выражения, следуя своими кругами и прибегая к помощи обиняков, амортизируют удар, который выдерживает робкое сознание, предпочитающее не приступать со всего разбега к осознанию смысла летальности. Уклончивость и кружение вокруг да около являются популярной у иронистов и жеманниц тактикой. Тот, кто отказывается говорить о смерти в пределах ее реальности и обозначать самость смерти, будет нанизывать одно на другое прилагательные, эпитеты и характеристики. Неспособный достичь невыразимость собственно смерти, он будет довольствоваться тактикой нагнетения прилагательных и обстоятельств. Не оказываются ли сами усло-


1 Amour (фр.) — любовь, Tambour (фр.) — барабан. — Прим. пер.


62


вия и обстоятельства созданными для описательных выражений, описывающих круги вокруг самости, не упираясь в нее и не проникая в ее смысл? "Кводдитость" смерти в этом отношении похожа на "кводдитость" творчества, свободы и качества. Невозможно постичь неприкосновенную тайну творчества, но, напротив, можно рассказывать анекдот и повестушки о Творце или с готовностью описывать творение, так же как можно сообщать различные факты о жизни музыкантов, не проникая в сущность музыки. Существует анекдотическая философия смерти, растворяющая проблему в бесконечных назидательных историях и полной благих пожеланий болтовне. Например, она приводит факты известных смертей и биографии мучеников. Перечисление мнений и описаний смерти заменяет ей метафизику. Биография, доксография, психология и даже социология становятся вариациями псевдофилософии. Перифразы этой периферической танатологии представляют собой изысканный цветок такой философии — отметим это, поскольку она многое делает объектом своих шуток. Обходный путь эвфемизма, круги, перифразы, зигзаги разговора — вот уловки, дающие возможность уклониться от прямолинейного движения, которое указывало бы со значением перехода на прямое дополнение, называемое смертью. Вообразим себе неизвестного в черном, вестника смерти, который вдруг входит в наполненный щебетом салон, рассекает стремительным шагом кружащиеся пары, пересекает по прямой лиции зал, наполненный круговыми движениями вальса. Он пришел передать хозяину дома роковое слово, слово, которое уже больше не удастся скрывать кружению бала и приукрашивающей болтовне судьбы. Эта болтовня и есть "аллегория" и эвфемизм. Благодаря им испуганный неизреченным человек остается вне поля роковой темы.


Но существует и другой, более радикальный, способ избегать самости смерти. Этот способ — молчание. Чем говорить о чем-то другом, о том или ином, стыдливый человек предпочитает вообще ни о чем не говорить. Не сосредоточивает ли эвфемия богатство молчания и немоту не выражающей себя в слове сконцентрированности! Молчание — это нечистая совесть красноречивого оратора, многоречивого и многословного. Риторик замолкает при мысли о смерти. Смерть подавляет любую беседу, при упоминании о ней слова застревают в горле говорящего, смерть навязывает молчание или по крайней мере умолчание. Словоохотливый человек, также являющийся кандидатом на смерть, заключает со смертью следующий пакт: не говорить о том, что все знают, делать вид, как будто ничего подобного не существует; он удушает в колыбели риторику смерти. Не делает ли красноречие молчания честь несказанному? Условность эвфемии, порождая неправомерные сближения и недоразумения, является решением проблемы только на словах. В действительности же она скорее является запретом, запретом молчания или благопристойности; фикцией, в которой всегда наличествует недобросовестность; скрытностью, поощряемой самим несказанным. Напротив, апофатическая философия есть философская стратегия.


63


Как кажется, апофатическая философия обусловлена одновременно нашей неспособностью прямо сформулировать меонтическую негативность смерти и нашим бессилием выразить что-либо, что не является витальной позитивностью. Может показаться, что абсолютная негативность подходит лишь негативной философии. Тем не менее не следует путать действительно негативную философию, которая является философией противоречий, с аналогичной философией противоположности. Смерть, вопреки орфической симметрии, не есть нечто "противоположное" жизни. Она не является эмпирической оппозицией жизни, каковыми оппозициями могут быть две крайности одного и того же рода. Различие между жизнью и смертью не есть лишь вопрос степени. Скалярные градации действительны и законны для Лейбница, для него живущий и умерший различаются как нечто Большее и Меньшее или как самое большое и самое малое. В "Федоне" тоже существует переход от одной противоположности к другой, и обмен между ними сравним с процессом увеличения или уменьшения, а сравнительные степени являются результатом процесса постепенного изменения. Из противоположного возникает противоположное. Таким образом, по Платону, умирание и испускание духа становятся двумя прогрессивными изменениями одной и той же природы. Если небытие или, скорее, минимальное бытие смерти смешивается в земном мире с нашим бытием, то все степени непрерывных переходов должны предшествовать полному затуханию. Становление живущего само является бытием, тронутым небытием; бытием, полным лакун и пустот. Насыщенная, плотная полнота интерпретируется как вакуум или как ложная полнота. Временное бытие подобно пористому камню, источено полостями и тронуто тем, что уменьшает его плотность, поскольку эти провалы в позитивности бытия соответствуют прогрессивному размягчению нашей витальности. Таким образом, невозможно в еще большей степени не знать той радикальной пертурбации, которая называется смертью. Даже если смерть не приходит к нам внезапно, она не может стать результатом постепенного decrescendo, diminuendo или бесконечного rallentando, в пределе сливающегося с неподвижное-


64


тью. Кроме того, постепенное decrescendo никогда не придет к чему-то "совершенно иному". Смерть, как считают философы decrescendo, есть простой виртуальный образ и бледная копия жизни, так же как небытие, согласно негативной философии, является лишь простым дефицитом бытия. Так художники средневековья представляли смерть как призрак или двойник живого существа, как двойник человека во плоти, как отражение в зеркале. Шателен озаглавил одно из своих мрачных стихотворений "Зеркало смерти"... Не становится ли для спиритов умирающий — переполненный страждущей душой и неуловимым дыханием — призрачным дубликатом видимой формы? В действительности эта негативная философия, подменяя природные сущностные различия смягченными тонами и различиями, касающимися лишь количественных градаций, превращается в философию антропоморфических и биоморфических аналогий, которая саму загробную жизнь превращает в нечто вроде инфра-жизни, то есть в жизнь невесомую, ослабленную и разреженную. Таков ад "Одиссеи", слабый отсвет земной жизни. Таков этот подземный инфра-мир, в котором призрачный, пунктирный Ахилл дополняет земного Ахилла во плоти. Эта призрачность — дым и туман, смягченное эхо и бледная тень. Здесь оживление земного плотского мира сведено к неуловимому трепету, к шепоту, к pianissimo. Является ли этот мир действительно "другим" миром, если он отличается от земного мира лишь более низким показателем степени? Нет, этот другой мир не является абсолютно другим, он лишь относительно другой: он, следовательно, только относительно тот же. Инверсия Большего и Меньшего совершенно метафорична. Смерть ни в какой степени не является той моделью или оригиналом, копией которого была бы витальность. Бергсон менял порядок инверсии в "Тимее", он, без сомнения, охотно назвал бы вечность "неподвижным образом времени": если жизнь не является позитивным архетипом и образцом, который смерть имитировала бы, то смерть, в свою очередь, не является парадигмой, образом которой стала бы жизнь. Различие, их разделяющее, радикально.


Не является ли смерть, раз она не может рассматриваться как эмпирическая противоположность жизни, логическим противоречием и диаметральным отрицанием? Противоречие по крайней мере отдает себе отчет в различии природы явлений. Оно объяснило бы, почему это превращение всего во всё (или скорее всего в ничто) может быть только внезапным. В действительности не живущий не есть мертвый. Не живущий — это скорее грубая материя, которая никогда не была живой. Она никогда не была именно живой, в то время как умер-


65


ший перестал жить. Материя не жива вообще, смерть же — уже больше не жива. Это Уже-нет, не аннулируя бесконечную, метафизическую, головокружительную дистанцию между смертью и жизнью, дает представление о парадоксальных, полных тайны отношениях, возникающих, несмотря ни на что, между двумя этими противоречивыми данностями. Смерть, чтобы стать тем, что она есть, должна была пройти страшный порог "умирания". Как и рождение, смерть есть действительно непостижимая метабаза и переход к совершенно-иному-порядку-вещей. Необходимо уяснить себе, что крайняя противоположность этих противоречивых данностей, отнюдь не делая более объяснимой качественное изменение, тем не менее обусловливает и делает ее возможной. Имея в виду эту оговорку, смерть — это скорее жизнь, вывернутая наизнанку, чем жизнь разреженная, скорее не-жизнь, чем инфра-жизнь. Поскольку смерть не есть отброшенная тень и отсвет жизни, не есть ее фантазм и образ, то, может быть, она является зеркальным verso, обратной стороной и изнанкой? В "Последнем дне приговоренного к смерти" Виктор Гюго представляет в воображении перевернутый мир: небо здесь светится, а звезды являют собой черные точки на золотом фоне. Истина заключается в том, что мы не находим смерти ни в мифологической преисподней, ни в Аду. В преисподней нет ничего, кроме небытия и бытия, сведенного к минимуму, в Аду — ничего, кроме трагического зла и отчаяния. Царство зла, по Плотину, — это не только подземный мир, но и Вселенная навыворот и полушарие антиподов. Контр-принцип этого погруженного во зло мира, княжества наоборот, и зависящие от них ночные иерархии являются выворачиванием неба и космоса наизнанку. Принцип земного мира противоречиво предпослан небытию, и ночное полушарие, где царит Князь тьмы, соответствует царству света. Этот дуализм является скорее упрощенчеством и манихейством. Впрочем, мир полуночи также не является смертью! Если мы отказываемся видеть в смерти бледную кальку жизни, то вовсе не для того, чтобы рассматривать ее как пародию на эту жизнь. Действительно, карикатура стала привычным языком, разрабатываемым темой макабра. Как пляска смерти подражает пляскам живых, как зловещий насмешливый оскал скелета является саркастической пародией на смех, так отвратительная мужеподобная женщина, которая в эпоху Средневековья персонифицировала смерть, становится гротескным смещением женского образа. Не является ли отвращение привлекательностью наизнанку? Погребальные скерцо и чардаши Листа с их позвякиванием костей продолжают эту игру святотатственной пародии. Полные буффонады стаккато и пиццикато "Пляс-


66


ки смерти" высмеивают звуки "Дня гнева". Мефистофель в "Фауст-Симфонии" не имеет своей собственной темы. Он только и знает, что высмеивать, вышучивать, уродовать темы Фауста и Маргариты, своими гримасами приводя в отчаяние доверие и любовь. Сатана, воплощающий дух Бурлеска, царит здесь безраздельно, как и в четырех версиях Мефисто-вальса, в Мефисто-польке и в "Inferno" Дантовой Симфонии. Мир наизнанку может предстать перед нашим взором и не как пародия, а как мир, полный трагизма. В проникнутых возвышенным настроением "Песнях и плясках смерти" Мусоргского следуют друг за другом и "Трепак смерти", и "Колыбельная", в которой трагически ассоциируются колыбель и могила, рождение и смерть, и "Серенада", где смерть принимает облик весны и любви, а также "Военный марш", в котором смерть празднует свой триумф. Здесь смерть становится то танцором, исполняющим погребальную пляску, то няней, то кончающим самоубийством влюбленным, то предводителем армии... В двух мрачных баркаролах Листа, созданных в 1882 году и озаглавленных "Похоронная гондола", лодка, обычно предназначенная для любовных прогулок, становится как бы в насмешку той гондолой, на которой перевозчик Харон переправляет через Стикс души усопших. Этот порядок наизнанку в той мере, в какой он является результатом буквальной и подстрочной транспозиции правильного порядка, не может быть другим порядком, как не может стать порядком беспорядок, другим миром — инфра-мир. Противоречие часто есть способ имитации. Какой бы извращенной ни была эта форма имитации, она не становится от этого менее рабской, и ей в не меньшей степени известны искажения другого мира. Для того, кто копирует модель, и для того, кто хочет ей противостоять, модель остается всегда моделью. Недостаточно поставить с ног на голову позитивные свойства жизни, чтобы получить, как в негативе, свойства смерти! Нет, мы не обретем другого мира в мире, вывернутом наизнанку и являющемся лишь отпечатком этого мира. Механическое и упрощенческое опрокидывание земного мира превращает нас в его слепых подражателей. Так же как и противоположность, противоречие не дает нам возможности провидеть совершенно иное Verso, произведенное из vecto того же порядка, что и recto. He является ли recto всегда и везде единственной точкой отсчета? Никогда мы не сможем уйти от инициативы этого мира, копируем ли мы ее или противоречим ей. Итак, если существует какая-либо апофатическая философия смерти, то ее цель заключается не в том, чтобы сначала утвердить жизнь, а затем, во вторую очередь, одним ударом уничтожить ее смертоносным, решительным, нигили-


67


зирующим действием односложного слова "Нет". Смерть не является, собственно говоря, "не-жизнью" в том догматическом смысле, в котором небытие возникает из бытия, с упразднением его позитивности, в котором непосредственно воспринятое присутствие превращается в опосредованно осмысленное отсутствие с исчезновением того места, которое занимало это присутствие. Не стала ли смерть ничем не занятым пространством, коль скоро "Нет" вытеснило, вычеркнуло, оспорило абсолютно жизнеутверждающее "Да" существования? Не есть ли смерть просто ничем не заполненное место?


4. He-бытие и не-смысл


Однако мы не станем оспаривать тот факт, что смерть является отрицанием бытия всего нашего существа и отрицанием смысла сущности и что эта негативность-граница представляет из себя для негативной философии смерти особенные трудности. Негативная философия Бога есть нечто вполне возможное для нашего сознания, так как это была бы негативная философия высшей позитивности. И, напротив, не является ли чем-то совершенно немыслимым негативная философия абсолютной негативности? Пусть Творец "провидим" в своем творении и в своих созданиях, или же пусть он обретается по ту сторону бытия и сущности — в любом случае он представит собой жизнеутверждающую полноту и "Большее" в любой сотворенной вещи, поскольку он того же порядка и того же знака, что и эта позитивность. В первом случае он является принципом всего того, что побеждает небытие и отсутствие существования. Во втором, он был бы скорее принципом того, что протестует против отрицания смысла и сущности, что сопротивляется отрицанию и говорит нет этому "Нет". Божественное было бы в первом случае отвержением разрушающего бытие небытия, во втором — отрицанием нигилизирующего сущность ничто. Бог прежде всего представляется нам подобным плодотворному источнику бытия, или, скорее, питающей почве, на которой это бытие укоренено. И если Бог является "не-бытием", то лишь в том смысле, что он есть "Сверхбытие", постольку, поскольку он выше и по ту сторону всякого бытия. Творец бытия должен быть бесконечно больше и лучше самого бытия. Он гиперонтичен, а отнюдь не меонтичен. Тот, кто дает или дарует, сам не является тем, что он дает, а также не обладает предварительно тем, что затем будет им даровано (подобно собственнику, отдаю-
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31



Схожі:

Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Лещенко - Полет Кондора/Владимир Лещенко - Полет Кондора.doc
2.
Владимир янкелевич iconНовогодняя ночь на «Первом национальном»
Бурановские бабушки, Михаил Поплавский, Таисия Повалий, Иосиф Кобзон, Наташа Королева, Потап и Настя, Нани Брегвадзе, Витас, "Кролики"...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconВСё это и сейчас существует!
Я расскажу тебе о сотворении, Владимир, и тог­да сам каждый на свои вопросы ответы сможет дать. Пожалуйста, Владимир, ты послушай...
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Волков.docx
Владимир янкелевич iconРешение №80 от 2
Общество с ограниченной ответственностью «Группа компаний «владоград» (Руководитель Михайлов Владимир Петрович)
Владимир янкелевич icon07 Апреля 2011
В ролях: Сергей Маковецкий, Елена Яковлева, Даниил Спиваковский / Владимир Панков
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Леви Владимир Львович - Я и Мы.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Жикаренцев Владимир - Путь к свободе.3.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Львович Леви - Приручение страха.txt
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©te.zavantag.com 2000-2017
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи