Владимир янкелевич icon

Владимир янкелевич




НазваВладимир янкелевич
Сторінка8/31
Дата конвертації14.03.2013
Розмір6.37 Mb.
ТипДокументи
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   31
1. /yank.docВладимир янкелевич
Глава II

ОРГАН-ПРЕПЯТСТВИЕ


1. Краткая жизнь


Конечно, вполне достаточно было бы сказать, что смерть — это не только небытие нашего соматического существа, но и ничто, даже ничто-и-никогда всей нашей психосоматики; этим все сказано, и последующие отрицания излишни; после этого незачем уточнять, что смертельное ничто исключает любые отношения и изменения, время и место. Однако в определенном плане, вероятно, имеет смысл говорить о летальной априорности: задолго до того, как стать умирающим, любой смертный является moriturus, то есть обречен на смерть; с момента своего рождения живой человек так устроен, что должен умереть; с самого начала его конституция и сам ритм его существования, смена возрастов и важные биологические изменения организма соответствуют отпущенному человеку краткому сроку жизни. Бытие человека в настоящем парадоксальным образом ущербно в связи с тем, что однажды, причем очень нескоро, оно прекратится; конец, который наступит лет через тридцать, уже сейчас, еще не отразившись на нынешней морфологии человека, оказывает влияние на его бытие; более того, сегодня не было бы таким, каково оно есть без этой далекой смерти! Смерть не простой окончательный конец жизни, а скорее ловко придуманный выход из нее: маячащее впереди последнее будущее всякого будущего вообще оказывает на наше настоящее, так сказать, обратное воздействие; предвосхищение окончательного конца по-особому освещает предшествующий ему период. Сама мысль о том, что олицетворяет собой и бессмысленность жизни, и непрочность всего нашего бытия, и шаткость становления, и суетность всего человеческого вообще, — мысль эта, хотя и не делает существование более понятным, все-таки придает ему видимость саморождения; видимо, жизнь не была бы жизнью без некоторой доли бессмысленности! Мучительный парадокс осмысленной бессмысленности все же покрыт тайной, которой нет у априорности. Мы уже говорили, что гносеологическая априорность — это непознаваемое, дающее знание, немыслимое, обусловливающее всякую мысль, темный источ-


93


ник света... Однако смерть ни в коем случае не является источником света, пусть даже темным! Смерть не только непостижима — ибо тогда она была бы всего лишь недоступна мысли: смерть помимо этого невыносима, т. е. противоречит жизни и отрицает ее; смерть — это абсурд. Есть нечто иррациональное в том, что смысл жизни определяется именно этим противоречием. Можно даже сказать, что смерть навязывает жизни некую форму, впрочем, со следующей оговоркой: сама смерть — это форма без формы, и эта бесформенная форма приводит к разложению органической формы, под ее влиянием ослабевает та сила, которая на протяжении всего существования поддерживала неустойчивые и хрупкие структуры, называемые органами и тканями; вместо тела остается лишь труп, неспособный сохранить свою форму. Смерть — это призрак аморфности, которая угрожает нашему существованию. Но самое парадоксальное состоит в том, что угроза возвращения в бесформенность поддерживает жизненное напряжение! Угроза бесформенности не является формой жизни, однако она делает ее жизнеспособной. Рискуя подменить позитивное негативным, Биша определял жизнь как "функциональное единство, сопротивляющееся смерти". В самом деле, позитивным моментом жизни можно считать постоянное отрицание внутренне заложенного в ней отрицания; однако это внутреннее отрицание чаще всего незаметно в ежедневных проявлениях существования, как будто какая-то биологическая целесообразность пытается упрятать его как можно глубже в подсознание. И все же однажды, под влиянием боли или болезни, невидимое может стать очевидным; когда подспудное отрицание становится смертельной опасностью, сопротивление ему превращается в безнадежный протест: усиливая инстинкт самосохранения, смертельная опасность выявляет постоянную угрозу размножения, которая подрывает живые структуры и рано или поздно нарушает их шаткое равновесие; в такие моменты живое борется как может против своей крайней противоположности и в биологическом смятении всего своего существа изо всех сил защищает органическую форму, внезапно оказавшуюся под угрозой.


Предварительное знание о смерти вообще придает отведенному нам судьбой отрезку времени захватывающий характер, наделяет его пафосом и драматизмом. Бесконечное время ощущается иначе, чем бесконечное пространство. И подобно тому как конкретное пространство, о котором говорит Башляр в своей "Поэтике Пространства", является совершенно закрытым (это дом, родина человека, т. е. то место, где он вьет свое гнездо), конкретное время — это время определенное, округленное, ограниченное стеной смерти. Ведь существует и "поэтика" времени!


94


Мы не вечны. Мы живем не в неопределенной длительности, не в неорганическом и бесформенном времени, пределы которого недоступны нашему зрению. Нет! Время жизни не является этим аморфным временем... "Вы живете, как будто всегда собираетесь побеждать", — но Сенека обращается здесь всего лишь к призракам. Время жизни — это ограниченное время, а его конечность сообщает ему организацию, определенность и периодичность: время жизни расчленяется на промежутки времени; и так же как сменяющиеся периоды и чередующиеся эпизоды ограничивают друг друга в великом времени жизни, само великое время жизни, это Время из времен между рождением и смертью, в свою очередь, является всего лишь эпизодом в вечности небытия: оба обнимающие его небытия (предшествующее и последующее) превращают великое время в расчлененную, структурно разграниченную длительность, которая состоит из бесчисленных маленьких отрезков времени. Подобно тому как тело человека является островком в бесконечном пространстве, его личная жизнь — это несколько десятилетий в океане бесконечной вечности. Именно конечность придает ценность времени, этой самой неощутимой и самой безразличной вещи в мире, этой презренной длительности! Время — это полная противоположность товара. Но хотя время не "есть" деньги, оно может быть элементарным и абстрактным условием всякого обогащения. Именно с Сенеки философия начинает осознавать ценность времени и уже без пренебрежения определяет правила его экономии и "разумного использования". "Времени имеем много, но изрядно его теряем. Жизнь достаточно долга. Не получаем ее краткой, а делаем [такой]", — писал Сенека.


И упрекая легкомысленных людей в расточении такого богатства, Сенека советует держать дни на учете. Для христианской философии правильное использование времени состоит в подготовке к вечной жизни. "Ничто так не ценно, как время, поскольку за одно мгновение можно приобрести наслаждение вечностью", — писал отец Никола дю Соль. Ревностно используя каждый час, Николь осуждает никчемные развлечения и то, что Сенека называл "потерей времени". "Наступит день, — пишет Фенелон в "Благочестивых размышлениях", — когда четверть часа покажется нам ценнее и желаннее всего богатства в мире. Столь замечательно щедрый во всем остальном, не с мудрой экономией распределяющий свое покровительство, Бог учит нас, с какой осторожностью должны мы использовать .время, ведь он никогда не дает нам сразу двух мгновений, а отпускает нам второе, только забрав первое и удерживая при себе третье, оставляя нас в полном неведении о том, получим ли мы его. Время отпущено нам с тем, чтобы мы позаботились о вечности. И, если мы им пользовались неразумно, нам не хватит вечности, чтобы в полной мере выразить наше раскаяние".


95


Отныне последствия "потерянного" времени приобретают смысл. Время лишено вкуса, цвета и запаха еще в большей степени, чем вода, оно более неосязаемо и невесомо, чем воздух, оно приобретает бесконечную ценность, когда его скудно отпущено. За несколько капель воды на дне фляжки умирающий от жажды, безусловно, отдал бы все золото мира; а чего не дал бы приговоренный к смерти за несколько мгновений отсрочки? Подобно тому как редкость какой-нибудь вещи или ее единственность (т. е. почти-ничто) делают ее более ценной, краткость срока, а тем более мимолетность мгновения (т. е. почти-никогда) увеличивают ценность становления: ибо мгновение — это почти-небытие, т. е. столь же сомнительное явление, как "хапакс" — высшая степень раритетности.


Более того, исчезающее возникновение, почти-ничто длительности существует еще меньше, чем какая-нибудь личная "этость". Человек, получивший отсрочку (какие-нибудь дополнительные четверть часа), не должен потратить их впустую. Ведь время не ждет! Но как его использует тот, у кого есть только одно мгновение? Как употребит ничтожно малую отсрочку, чтобы не упустить свой последний шанс в этой вечности? Бывает и так, что одно мимолетное мгновение концентрирует в себе ценность целого периода времени, и минимальный отрезок времени может быть максимально насыщен... Иногда случается так, что притупленная радость существования спрессовывается в одной молниеносной вспышке восторга! В данном случае эта захватывающая насыщенность отдельного мгновения имеет большую цену, чем годы тихого счастья!


А что же такое целая жизнь, затерянная в океане вечности, если не одно "большое мгновение"? По мере того как проходят тысячелетия и все предается забвению, жизненный путь ушедшего в небытие становится все более и более неясным и мало-помалу теряется из виду: от того, что когда-то было жизнью, останется почти ничего, всего лишь какой-то след... Именно шаткость и неустойчивость процесса становления делают близких людей столь дорогими и объясняют наше бесконечное любование эфемерной и очень хрупкой невинностью ребенка, наше почти болезненное пристрастие к ее недолговечности и юной свежести. Мы не имеем возможности вечно холить, лелеять и оберегать эту невинность! Как удержать бесконечное в конечном, как вместить всю силу и глубину любви в тот ничтожный отрезок времени, каким является божественная пора детства? Можно ли возместить вечность горячностью чувств? Но особенно плодотворной под


96


угрозой смерти становится своя собственная жизнь. Подобно тому как человек действия никогда бы не завершил своего предприятия без нависающей над ним гильотины последнего срока, подобно тому как творец никогда бы не закончил своего произведения, если бы его не поджимало время, так и вообще любой живой человек никогда ничего не довел бы до конца, если бы его не преследовала смерть, не торопила бы роковая кончина и интуитивное предчувствие краткости своей жизни: обреченный на одно лишь преходящее, человек, получивший отсрочку своего приговора, способен на великие дела. Невидимое отрицание, которое подтачивает жизнь человека, поддерживает в нас беспокойство, недоумение и замешательство, довольно схожее с апорией, которую Сократ привел своим собеседникам. Кто знает, не придает ли смутное предвидение смерти ускоренный темп краткой жизни, ее торопливый и неровный ритм, ее патетическую напряженность? Такова молниеносная жизнь Шопена или, может быть, Пушкина... Правда, сам гений необязательно предвидит ее краткость: только потом, в будущем времени, спроецированном на прошлое, и только для тех, кто его переживет, эта краткая жизнь и окажется краткой...


Но об этом современники и биографы узнают только задним числом! Пока человек жив, он еще не знает, что его жизнь будет короткой: его жизнь — такова, какова есть, ни коротка, ни длинна, и когда преждевременная смерть наконец засвидетельствует — краткость краткой жизни, когда эта краткая жизнь действительно окажется краткой, тогда его уже не будет в живых, чтобы это осмыслить... Тем не менее все происходит так, как будто короткая жизнь гения должна в несколько лет завершить труд, посильный лишь долгой жизни: его эволюция протекает чрезвычайно быстро, совершенство достигается сразу же, а период исканий сокращен до минимума; кажется, что какая-то тайная сила убыстряет становление этой кипучей жизни и сокращает ее возрастные периоды.


97


2. "Потому-что" и "Несмотря-на-то-что": конечность, телесность, временность


Чрезмерно упрощенной, т. е. однозначной и односторонней системе, недоступно понимание амфиболии априорности смерти. Эта априорность связана с жизнью каузальным и одновременно концессивно-уступительным отношением. Жизнь утверждает себя несмотря на смерть, против смерти и вопреки смерти, но в то же время и с той же точки зрения жизнь жизнеспособна, только потому что обречена на смерть; смерть — это "орган-препятствие" жизни. Он отнюдь не означает, что ради своего утверждения жизнь обходит негативное препятствие и превращает помеху в орудие; это совсем не значит, что в каком-то одном отношении смерть является органом, а в каком-то другом — препятствием. Нет! Средством оказывается препятствие в целом, помеха становится инструментом: "хотя" и "так как" тоже хорошо выражают эту альтернативу, это бездонное противоречие, парадоксальное взаимоотношение между жизнью и ее отрицанием. Так же как в тех случаях, когда препятствием оказывается заводящий в тупик разум ("верую, ибо абсурдно", а не "хотя абсурдно", "достоверно, ибо невозможно", а не хотя и"), человек утверждает себя не только несмотря на препятствие смерти, против которого оно восстает, но также и благодаря этому препятствию: однако это одновременно инородное и органическое препятствие, ставшее условием существования, не перестает мешать тому, что оно же само и обусловливает.


Что это: циничный и иронический вызов принципу противоположностей или же замечательно изобретательная экономия, которая заставляет небытие служить утверждению бытия? Так люди используют падающую воду для работы своих турбин и превращают разрушительную силу бурных потоков в созидательную: неистовая энергия становится послушной... Но нет, орган-препятствие не является хитрой выдумкой инженера, заставляющего работать на людей враждебные им силы. На самом деле, двойственность органа-препятствия бесконечна, примерить это диалектическое противоречие нельзя, и разум без конца мечется от одной противоположности к другой, ни на чем не останавливаясь. Если препятствие, взятое отдельно, дает нам призрачную возможность жить, орган этому трагически противится. Одним словом, живому необходим тот яд, от которого он умирает: ему именно нужно умереть, чтобы жить! Ирония это или экономия, не имеет значения. Разве живое, в некотором смысле, не отравлено сладким ядом неразрешимой дилеммы смерти, одновременно жизнеутверждающей и убивающей? Например, тело — это орган-препятствие души. Душа стесняет функционирование органов самим осознанием этого функционирования, но она же является и движущей силой, без которой инертное тело было бы всего лишь бездыханным трупом; и наоборот, тело отягчает, опровергает, отвергает дух и в то же время посредством воплощения дает страждущей душе возможность определенного личного существования; значит, тело в своем роде является смертью для жизни души и, в некотором смысле,


98


жизнеутверждающей смертью этой жизни; тело — это душа, подчиненная и отмененная на время, как раз ради существования в этой самой временной отмете. Все же этот орган-препятствие может быть при определенных обстоятельствах больше препятствием, чем органом: это бывает при неловкости, когда тело становится инертной массой, подчиненной геотропизму тяжести; это бывает при болях и при болезнях, когда препятствие ужесточается и тело становится стеной на пути к свободе.


Вообще же орган-препятствие — прежде всего орган, усложненный и противоречивый. Так мозг является органом-препятствием мысли, глаз — органом-препятствием зрения, язык — органом-препятствием смысла; Георг Зиммель в "Трагедии культуры" (то, что Бердяев позже назовет "объективацией") описывал диалектическую двойственность подобного типа: для самовыражения человеческому разуму нужны знаки, которые, однако, извращают мысль и служат ей, стесняя ее; по какому странному капризу судьбы смысл не может быть выражен без затруднений? Но в этом и состоит изворотливость "стиля"... Создатель отрицается самим своим созданием, хотя, впрочем, без своего произведения творец бы тоже не был творцом. От родителей отрекается их собственное неблагодарное потомство.


Но это еще не все: сокращение или сжатие индивидуального существования является условием всякой настоящей жизни, условием ограничивающим и именно поэтому определяющим! Разве ограниченность не является той ценой, по которой в этом мире покупается жизнь отдельной личности? Разве не приходится идти на уступки ради того, чтобы жить в полную силу? Ведь нельзя быть одновременно всеми и кем-то одним! Ведь тот, у кого есть все, не имеет ничего! Личность и есть этот самый парадокс негативной позитивности и ограниченной бесконечности. Тот, кто согласен на малое, согласен быть лишь тем, кто он есть, будет "хотя бы" немного, здесь и сейчас, этим, а не тем. Он не растворится в неопределенности. То же самое можно наблюдать и в искусстве и, в частности, в ваянии: сопротивление материала — это орган-препятствие формы, которую рука скульптора вырывает у мятежного мрамора; ведь скульптуры лепят не из облаков! Поэзия и музыка, в свою очередь, ставят перед собой тысячу трудных задач, без всякой нужды обременяют себя правилами сонета и придумывают законы фуги и контрапункта, закрепощают себя узостью строжайших правил игры ради хоть какого-то оправдания своего существования. Это то, что у Ницше называется "танцевать в цепях". Ведь артисту необходимо препятствие анаграмм и каллиграмм, чтобы почувство-


99


вать себя свободным. Именно противодействие тяжести обусловливает и грацию танцовщицы, и победоносное усилие альпиниста. Триумф виртуоза тоже является победой над усталостью и медлительностью, над инертными мускулами и ленивыми органами. По принципу противовеса, в котором проявляется лежащий в его основе закон Альтернативы, сила тяготения парадоксальным образом является органом-препятствием подъемной силы. А разве творческий порыв не требует противовеса? Пожалуй, только поэзии и беззвучной музыке ангелов была неведома жизнеутверждающая узость...


Сложное единство "несмотря-на-потому-что" проявляется по-разному, в зависимости от того, идет ли речь о смерти или о теле. Организм и органы действительно служат органом-препятствием духа, однако (как это видно из самих названий) они являются в большей степени органом, чем препятствием: здесь "несмотря-на" парадоксально, скрыто вторично; а "потому-что", напротив, в случае смерти, противоречит здравому смыслу. Тело отрицает душу больше косвенно и время от времени; тело — это временная и местная приостановка духовной жизни. Организм — это, в первую очередь, совокупность природных инструментов и орудий, которые обеспечивают жизнь индивидуума: экзотерическая очевидность тела, объем, занимаемый им в пространстве, являются, по-видимому, показателем его однозначной позитивности. Бергсон, теоретик органа-препятствия, всего потенциального и невыразимого, и тот выявляет вторичность отрицания и призрачный характер возможного, тем самым рассеивая страх смерти. Конечно, по Бергсону, орган является скорее обойденным препятствием, нежели использованным средством; и скорее отрицанием, чем позитивной реальностью; и глаз, несомненно, является каким-то "узконаправленным зрением". Однако верно и то, что этот оптический инструмент представляется вначале как какой-то Плюс, как способность видеть, как физическое условие зрительной функции, и, на первый взгляд, только извращенные умы могут утверждать обратное. Согласно общему мнению, языковые знаки также непосредственно выражают смысл и связаны с ним простой и прямой связью: если они нарушают смысл и приводят к непониманию, то это несущественно; в принципе же слова служат средством общения и взаимопонимания; значит, смысл передается одним разумом другому благодаря языку, а отнюдь не несмотря на язык; таков, во всяком случае постулат наивного доверия, которому неведомы ни искажение лжи, ни муки невыразимого. Теоретически язык послушен гегемонии мысли, как руль пилоту, скрипка скрипачу, орган органисту.


100


Итак, звуковая позитивность слов должна, значит, быть такой же истинной, как и оптическая позитивность цветового восприятия внешности или морфологии: ведь это только заумные и немного извращенные умы, поэты или философы считают, что мысль выражается вопреки языку, искажается и преломляется органом-препятствием; неискушенное сознание еще не подозревает об этой двойственности органа-препятствия, таящейся за однозначностью органа.


Вообще, выражаясь в присутствии, личное существование прямо и непосредственно переживается как утвердительная полнота: оно является тем, что позволяет сущему существовать, а точнее, быть самим собой. В конечности творения неискушенное сознание не проходит через первичный опыт отрицания и лишения, непосредственно не переживает ни отречения от другого бытия, ни запрета быть в другом месте, не ощущает невозможности быть всеми другими, быть всюду, быть всегда: нет, присутствие не является безусловным отрицанием вездесущности, "быть здесь" не означает "не быть повсюду", и индивидуальное не отрицает общее; однако присутствие является присутствием, настоящее — настоящим, без всякой ссылки на вездесущность, вечность и универсальность, и без какого бы то ни было дополнительного смысла; присутствие присутствует и, с самого начала, просто прямо и безусловно утверждает себя в силу какой-то онтической тавтологии, которую следовало бы называть "тавтоусией".


Только самое пытливое сознание думает о бессчетных возможностях, которые исключило навечно, приговорив к небытию, чье-то конкретное существование, только оно способно восстановить заднюю декорацию бесчисленных отвергнутых существований, только оно может представить себе предшествующую этому пустоту, осмыслить все "не здесь" и все "иначе", от которых приходится отказаться, чтобы стать кем-то одним, только оно может осознать все ограничения, которыми приходится платить за всякое конкретное существование. Никому бы не пришло в голову сказать, что я — не другой! Это другие образуют "не-я", то есть мое отрицание... Разве это богатое и оригинальное тело, называемое монадой, этот микрокосм в космосе, эта вселенная во вселенной не самодостаточны?


Разве единственное и ислючительное существо может не показаться независимым? "Я" имеет свое лицо, это не просто белое пятно или пространство, не занятое окружающим "не-я"! Конечно, когда по ходу жизни человеку приходится делать выбор, он болезненно переживает принесение в жертву некоторых возможностей, запрещение совмещения и строгость альтернативы. Но разве можно назвать выбором неясное, метаэмпирическое и внеисторическое решение, в силу
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   31



Схожі:

Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Лещенко - Полет Кондора/Владимир Лещенко - Полет Кондора.doc
2.
Владимир янкелевич iconНовогодняя ночь на «Первом национальном»
Бурановские бабушки, Михаил Поплавский, Таисия Повалий, Иосиф Кобзон, Наташа Королева, Потап и Настя, Нани Брегвадзе, Витас, "Кролики"...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconВСё это и сейчас существует!
Я расскажу тебе о сотворении, Владимир, и тог­да сам каждый на свои вопросы ответы сможет дать. Пожалуйста, Владимир, ты послушай...
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Волков.docx
Владимир янкелевич iconРешение №80 от 2
Общество с ограниченной ответственностью «Группа компаний «владоград» (Руководитель Михайлов Владимир Петрович)
Владимир янкелевич icon07 Апреля 2011
В ролях: Сергей Маковецкий, Елена Яковлева, Даниил Спиваковский / Владимир Панков
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Леви Владимир Львович - Я и Мы.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Жикаренцев Владимир - Путь к свободе.3.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Львович Леви - Приручение страха.txt
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©te.zavantag.com 2000-2017
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи