Владимир янкелевич icon

Владимир янкелевич




НазваВладимир янкелевич
Сторінка9/31
Дата конвертації14.03.2013
Розмір6.37 Mb.
ТипДокументи
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   31
1. /yank.docВладимир янкелевич


101


которой конечное существо является только таким, как оно есть. Ни один человек не помнит о том, чтобы он сам в каком-то предварительном существовании выбрал свою судьбу или свой характер. Этот выбор, если вообще можно говорить о выборе, никогда не имел места, никогда не был сделан: в какой бы момент мы ни хотели его сделать, этот незапамятный выбор уже дан в готовом виде, какой бы момент мы ни взяли, законченное сознание уже является позитивным отрицанием и отрицаемой позитивностью. Как о том сочувственно напоминает пессимизм, человеческое существо никогда не выбирало, рождаться ему или нет: у потенциального существа никогда не спрашивали его мнения по той простой причине, что такого кандидата на существование никогда не было... До рождения не было того, кто мог бы выбрать, а потом — поздно! Поэтому "несчастье существовать" — это из области метафорического языка мифологии. То, что истинно в отношении личного, воплощенного существования, тем более истинно и по отношению к ощущениям и восприятиям. Абстрагируясь от всяких предубеждений, ощущение говорит нам только о присутствии и только в настоящем: выявляя настоящее, сообщая о присутствии, давая непосредственное представление о внешнем мире, восприятие констатирует только конкретную особенность; даже отсутствие, вызывающее чувство сожаления и надежды, отсутствует только по сравнению с чем-то другим и является объектом непосредственного и позитивного чувства: разве прошлое и будущее жизненного опыта не являются модальностями настоящего? Нельзя увидеть того, от чего зрение отказалось, чтобы видеть вообще, и те невидимые вещи, которые оно могло бы увидеть, если бы было неограниченным, даны не в непосредственном восприятии, а в представлении, то есть в восприятии опосредованном; само ограниченное поле зрения ощущается как Плюс, а не как Минус. Этот орган видит только то, что видит, чувствует лишь то, что чувствует... Разве конкретная очевидность, неоспоримая истинность этого здесь-и-сейчас не говорят в пользу номинализма? "Есть бытие, а ничто — не есть". Эта парменидовская сентенция, похожая на гениальный трагизм или на какую-то метафизическую прописную истину, заключает в себе главную тавтологию Элеатской школы: ее вполне можно использовать в данном случае, применив к ограничительной конечности личного существования то, что Парменид говорил о Бытии и о присутствии вообще.


Смерть — это орган-препятствие, так же как и индивидуальная телесность, однако в данном случае орган-препятствие рассматривается с другого конца: здесь орган-препятствие — это в первую очередь препятствие, экзотерически это препятствие, а орган — только подспудно; препятствие для здравого смысла и орган для опосредованного размышления; позитивность "Потому-что", в свою очередь, оказывается здесь неочевидной и парадоксальной.


102


Как мы уже говорили, смерть — это глупое фиаско, слепая помеха, абсурдное и непреодолимое препятствие на пути полного самовыражения. Как же это отрицание, которого никто не может ощутить, которого никто не видел, как же оно может лежать в основе человеческого существования?


Когда в сложном единстве органа-препятствия трагически выделяется и обособляется одно лишь смертельное препятствие, когда смерть вновь становится только препятствием, надежде уже нет места; трамплин, с которого тяжесть могла совершить свой прыжок, исчезает; от чуждой трагизму диалектики человек вновь возвращается к чуждому диалектике трагизму...


На полпути от смерти, от личной законченности время представляет собой промежуточный этап, когда орган и препятствия взаимно уравновешенны. Становление, это сочетание бытия и не-бытия, лучше полного не-бытия. Становление лучше, чем ничто, в буквальном смысле! В этом плане пространство и время сходятся по всем пунктам: пространство вынуждает непроницаемые тела рядом сосуществовать, занимать в нем различные положения и, одновременно с этим, позволяет им двигаться и перемещаться и тем самым устанавливает между ними связь; пространство, этот принцип изгнания и изоляции, закрепляет отказ человеческого существа от вездесущности, однако оно же открывает нам неограниченное поле деятельности: так, например, моря разделяют земли и одновременно сближают их, являясь удобным путем сообщения; благодаря препятствию, которое должно было бы изолировать людей (а отнюдь не несмотря на это препятствие), они могут путешествовать и, кроме всего прочего, торговать, свободно передвигаться и вести переговоры, т. е. находить выход своей человеческой непоседливости. Подобно пространству, время разъединяет и соединяет, удаляет и приближает. С другой стороны, чередование мгновений обрекает становящееся существо лишь на одно-единственное настоящее, только на одно "Сейчас" и в то же время не допускает совмещения того, что Есть, и того, что Было: "Всегда" вечности для него столь же недоступно, сколь и "Везде" вездесущности. Ограниченное во времени бытие, таким образом, представляется лишенным тотального присутствия и "вечного Теперь": время, эта одновременность, перешедшая в чередование, не дает человеку быть в каждый конкретный момент всем, кем он может быть, в течение своей жизни оно приучает его


103


к терпению, этой добродетели ожидания. Однако, с другой стороны, время является тем путем, по которому и идет наша свобода: в отличие от плоской и непоправимой безвременности, оно дает сознающему свои недостатки, существу надежду стать другим; время — это относительно позитивное средство, которое позволяет человеку постепенно исправить свои недостатки, и реализовать свои потенциальные возможности, по крайней мере в этом оно выступает как какое-то восстановление и его неоднозначность оправдывает и "Тимей" и Бергсона.


Какая изобретательная экономия! Эта среда, бесконечно более податливая и более неощутимая, чем воздух, в одно и то же время совершенно не поддается сжатию и может сжиматься как угодно: временность времени, или "кводдитость" — субстанциональное время скуки, голое время чистого ожидания, — вот что дает нам судьба, однако модальности этого времени, возможности становления буквально в нашем полном распоряжении. Само наступление будущего задано судьбой, однако это будущее будет таким, каким мы его сделаем; иначе говоря, "будущность", т. е. сам-факт-будущего, от нас не зависит, зато облик этого будущего в нашей власти. Бог навязал нам временность, т. е. сам-факт-времени, разрешив при этом делать с ним все, что угодно, т. е. самовыражаться и реализовывать наши потенциальные возможности: нам предоставлена полная свобода не только заполнять время по нашему усмотрению, но укорачивать и убыстрять его как угодно, и самим решать, сколько времени необходимо для достижения наших целей. Такая полная податливость времени сравнима лишь с бесконечным сопротивлением временности. Таким образом, то, что препятствует, является и тем, что способствует, причем способствует, препятствуя; соединяет, разделяя и задерживая. Такова неуловимая двойственность опосредования. Становление, которое, постоянно изменяя человека, делает его другим, является одновременно агогией и окольным путем, первоклассным водителем и причиной задержки; плавное чередование мгновений, которое иные, вероятно, назовут "диалектикой", дает более или менее верное представление об этом процессе сдерживаемой унификации. Еще не осуществленная потенциальная возможность заставляет нас болезненно ощутить негативный характер непроницаемого времени, которое заслоняет нам реальность и не дает ею воспользоваться; но в то же время она манит человека соблазном возможного осуществления. Когда человек занят какой-то деятельностью, которая шероховато и неровно готовит нам наступление будущего, она сохраняет и даже приумножает его годегетические достоинства. Когда же


104


время сводится к чистой временности, т. е. когда человек оказывается в трагическом положении, препятствие решительно одерживает верх над органом, тогда инертное, застывшее, безжизненное время представляет собой лишь неприступную стену нашей судьбы. Так, например, время отчаяния, трагическое время вновь становится препятствием в чистом виде. Препятствие одерживает верх, правда, на время, и в виде исключения, также в случае неудачи: инструмент поворачивается против того, кто на нем играет, и эта инверсия нормальной этиологии увеличивает ту потенциальную помеху, которая заложена в инструменте; причина и следствие меняются местами. Неудача рассматривается не как поражение тяжеловесной телесности, а как приостановка становления. Если смерть — это полный и окончательный провал, превосходная степень и последняя ступень поражения, если это общий крах, после которого прекращается всякая будущность, то неудача, в собственном смысле этого слова, представляется какой-то крошечной смертью или скорее временной и частичной трагедией, неизменно случайного характера: между смертью и этими случайными сбоями в процессе становления лежит целая пропасть.


От препятствия разделяющей и отрицающей временности мы вновь возвращаемся к посреднику-органу, каким является время в собственном смысле слова. Наша мысль бесконечно колеблется между органом и препятствием... Говоря о злой шутке старения, мы покажем ниже, что время, посредством которого бытие утверждает себя в противоположность небытию смерти, само является медленной смертью; давая нам возможность не только приближать достижение наших целей, но и отдалять небытие, становление приводит нас в конечном счете к этому же самому небытию; сам инструмент нашего самовыражения и нашего развития с каждым днем приближает нас к конечному отрицанию бытия: сегодня оно ближе к нему, чем вчера, но дальше, чем будет завтра; и какой бы момент мы ни взяли, никогда еще живой человек не был так близок к смерти. В силу какого-то иронического и совершенно сбивающего с толку противоречия, которое заставляет нас впадать из надежды в отчаяние, регресс внутренне присущ прогрессу и идет с ним в ногу: нельзя сказать, чтобы он его полностью сводил на нет, ведь если бы прогресс и регресс компенсировали друг друга, процесс становления бы просто остановился; постоянно опровергая утверждение бытия, движение к небытию является параллельным процессом, каким-то подземным ходом, ведущим в противоположную сторону; в каждый данный момент позитивное несет в себе негативное, а эволюция — инволюцию, которая является как бы ее подстрочным переводом; почти лишенное бытия человеческое существо обретает его в большей и большей мере, приближаясь при этом к небытию. Разрушительное и созидательное время — это смерть, которая, в свою очередь, есть жизнь, но эта жизнь является смертью. Разве это противоречие не говорит о промежуточном характере всего живого?


105


Противоречие между органом и препятствием проявляется в позитивности тела как бы в застывшем виде; а в текучем состоянии его можно обнаружить в двойственности времени. Более того, время смягчает даже жесткое телесное противоречие. Пожалуй, в данном случае следует различать обыкновенную трагедию противоречия и непримиримую трагедию невозможно-необходимого. Назовем простым противоречием ту злополучную ситуацию, когда взаимная ненависть заставляет противоположности заниматься лишь одним взаимным отрицанием: ведь эта злополучная ситуация вовсе не является безвыходной, ведь в конце концов это совсем простая ситуация... А простая ситуация разрешается просто: по взаимному согласию противоположности отворачиваются друг от друга, расстаются и существуют дальше раздельно! Когда налицо взаимное отталкивание взаимоприемлемое решение найти не трудно... В этом смысле злополучная ситуация трагична не более счастливого стечения обстоятельств; при взаимном отталкивании, так же как при взаимном притяжении, выход напрашивается сам собой! Только через разъединение. Но разве становление, т. е. чередование "до" и "после", не является чем-то вроде разъединения? В данном случае разъединение и оказывается опосредованием! Это такое разъединение, которое в случае конфликта обеспечивает продолжение существования. Так же как разъединение в пространстве, разъединение во времени разрешает проблему немирного сосуществования: противоположные стороны смогут существовать в одном месте, но отнюдь не в одно время; противоположности никогда не окажутся вместе, и их взаимоотталкивание теряет свое значение: заставляя противоположные стороны проявляться поочередно и попеременно, становление ослабляет угрозу войны, которая возникла бы, потому что эти стороны исключают друг друга. Затягивание времени — вот уловка времени! Противоположности, которые не смогли бы существовать в одно и то же время, появляются по очереди: таким образом, они чередуются, вместо того чтобы уничтожать друг друга; сначала одна, затем другая... Противоположности сами становятся "моментами"... Эта-то невозможность выносить друг друга и сосуществовать в одно и то же время и лежит в составе становления: вместо того чтобы взорваться, противоречие развивается. А может быть, эволюция,


106


вообще говоря, является медленным и, так сказать, ограниченным взрывом. Чередование предшествующего и последующего — это единственное измерение, доступное противоположностям, и единственный путь, открытый перед ними. Таким образом, время смягчает, затушевывает, примиряет противоречие; благодаря времени, которое лечит все раны, утешает страждущих, собирает по частям растерзанное бытие, застывшая трагедия становится подвижной и может развиваться. Становление смягчает трагичность трагедии, то есть превращает безнадежную трагедию в развивающуюся во времени драму: следующие друг за другом и всегда один за другим моменты настоящего в конце концов ослабляют антагонизм.


3. Трагический характер невозможно-необходимого


Становление "поссибилизирует" невозможное существование, нарушая симбиоз взаимно невозможного сторон: это modus vivendi с трагедией. И это еще не все! Ведь невозможное оказывается также и необходимым. Разъединение и симбиоз в равной степени необходимы и невозможны... Невозможно-необходимое не совпадает ни с простой трагедией взаимного неприятия, ни с лишенным взаимности положением, когда кто-то один жаждет встречи, а другой его избегает: ведь существует сложная трагичность, которая отлична и от противоречия, и от одностороннего отношения без взаимодействия; одностороннее отношение ведет не к бесконечной погоне, — тем более эта погоня, даже если она и продолжается какое-то время, не является настоящим "выходом": в самом деле, этим двум сторонам не суждено соединиться; в данном случае ненавистью отвечают на любовь и любовью на ненависть, ведь два противоречивых чувства без тени взаимности достались двум разным людям. Что же касается сложной трагичности, то это — противоречивое противоречие: эта трагически трагическая ситуация, это нарушенное соотношение сторон окончательно спутывает все карты; в этой удвоенной, возведенной в степень трагедии, где взаимное притяжение и взаимное отталкивание отрицают одно другое, обе противоположности одновременно хотят обе взаимоисключающие вещи: любовь и ненависть сосуществуют в данном случае внутри каждой стороны. Одновременно сходные и непримиримые, обе стороны нуждаются, как наркоманы, в том, что им ненавистно, им нужен тот желанный яд, который их убирает.


107


Сложные соотношения двух охваченных страстью любовников протекают столь же бурно и столь же неоднозначно: они не могут жить ни вместе, ни раздельно; они не могут ни обходиться друг без друга, ни выносить друг друга; порознь они тоскуют, а рядом разрывают друг друга на части; они не могут ни сосуществовать (ведь они несовместимы), ни расстаться, и поэтому они то живут вместе, то расходятся. Какая бессмысленная борьба! Именно такое болезненное раздвоение и следует называть невозможно-необходимым. Для романтической страсти разлука, которая препятствует встрече, становится парадоксальным условием любви: любовь ищет союза, однако она умерла бы, если бы на пути к этому союзу не было препятствий! И вот, когда любовь слишком счастлива, она спешит восстановить расстояние, поскольку на расстоянии возлюбленный кажется совсем другим. Ведь безоблачных отношений быть не может. Так думают не только трубадуры, но и Раймунд Луллий. Если "Андромаха" Расина представляет собой трагичность первого уровня, трагедию неразделенной любви, то его "Береника" представляет собой высшую стадию трагической раздвоенности. Береника и Тит любят друг друга, и тем не менее они неохотно расстаются, и хотя чувства Береники просты, ситуация сложна и запутанна. Одновременно притягивая и отталкивая друг друга, они, кажется, сами не знают, чего хотят... Что делать? Какой тут выход? На чем сойдутся противоположности? Им надо бы найти какое-нибудь третье решение между "Без" и "Вместе": однако в данном случае нечто среднее в принципе невозможно. Итак, безнадежная альтернатива оказывается дилеммой. Я умираю от того, что не могу умереть, "muero porque no muero", говорится в псалме святой Терезы: однако для религиозного оптимизма это парадоксальное противоречие заключает в себе простой и положительный смысл, который исключает всякую мысль о безнадежности; если жизнь — это настоящая смерть, как о том говорится в стихе Еврипида, процитированном в "Горгии", истинным рождением является смерть, и живые, и мертвые просто меняются местами. Однако можно также представить себе "умираю оттого, что не умираю", из которого вовсе не следует "живу оттого, что не живу": в этом случае тот, кто умирает, умирает по-настоящему; но тот, кто живет, умирает ничуть не в меньшей мере, с той только разницей, что он умирает иначе; в обоих случаях можно сказать, что живое умирает, и свободно выбирать мы можем, по-видимому, только способ смерти; вопрос стоит не о том, что мы хотим, умереть или жить, но о том, какой смертью мы предпочитаем умереть и при каких условиях; мы можем сказать свое слово, но не по поводу "кводдитости", а


108


лишь по поводу способов смерти... Что вам больше нравится: умирать живя или умирать умирая? Ведь последнее слово все равно остается за не-бытием! Хуже того: тот, кто умирает оттого, что не имеет возможности умереть, на самом деле не может ни жить, ни умереть; его невозможная жизнь — это не жизнь и не смерть; и уж никак не сочетание жизни и смерти или какое-нибудь особое промежуточное состояние. Это как раз и есть невозможно-необходимое.


Обреченный, которого называют живым человеком, не может ни покориться своей судьбе, ни не покориться (т. е. взбунтоваться против нее). Такова, например, недоступная пониманию, немыслимая и невыносимая грань, которую называют отчаянием и которую наивное суеверие помещает в Аду: Ад — это невозможно-необходимое, спроецированное в вечность, а следовательно, это воплощенный абсурд. Ад, это в буквальном смысле невозможное допущение, является метаэмпирической гранью, к которой приближаются почти безнадежные ситуации из эмпирического мира: ведь эмпирически невозможная и необходимая ситуация, т. е. просто трудная и почти неразрешимая (например, тупиковая ситуация, из которой человек не может возвратиться, и в которой он не может остаться), когда он не может идти ни назад, ни вперед, такая ситуация является предвкушением "Ада". Оборотной стороной утопии высшего блаженства, т. е. утопии вечных часов счастья, оказывается чудовищная вечность страданий. Так же как мы можем представить себе высшее блаженство, силой воображения продлевая мгновение радости, мы можем представить себе и предел невыносимого, мысленно продлив момент смертельной боли, которая из временной стадии болезни возводится в высшую степень страдания. Как же случается, что существование может одновременно отрицаться самым радикальным образом и постоянно поддерживаться, питаться, возрождаться какой-то адской силой генерации? И кто же эти проклятые, которые варятся на медленном огне в котлах у дьявола, мертвые они или живые? На самом деле, ни то ни другое. Это без конца уничтожаемое и без конца возрождающееся, трагически разорванное существование является абсурдом в чистом виде.


Благодаря становлению возможно не только противоречие, но и невозможно-необходимое. Сначала, что касается противоположных сторон: смерть противоречит жизни, но утверждение и отрицание никогда точно не совпадают во времени: смерть дает жизни жить (и даже заставляет ее жить, как это будет видно из дальнейшего) до того, как ее уничтожить; смерть уничтожает жизнь после, дав ей сначала пожить: пока живое живо, летальное отрицание остается по-


109


тенциальным и скрытым. Конечно, жизнь и смерть исключают друг друга, но, если оставить в стороне метафоры, они действительно никогда не сосуществуют и даже, по определению, никогда не могут быть вместе: пока жизнь проявляется во всей своей полноте, смерть остается где-то на задворках мысли; когда же наступает смерть, она самим фактом лишает живое существо его существования, причем лишает его сразу, одним лишь своим смертельным появлением; жизнь и смерть никогда не бывают современниками — за исключением, пожалуй, одного мгновения, такого же короткого, как вспышка молнии или взмах ресниц!


Именно поэтому древние считали, что человек не имеет никакого отношения к своей собственной смерти, ни до нее, потому что он еще жив, ни после, потому что его уже нет. Можно ли представить себе более жесткую альтернативу? Но лучше всего такое растворение мучительного противоречия в альтернативном чередовании проявляется в отречении потомков от своих родителей. Разумеется, в данном случае можно говорить о противоречии постольку, поскольку отцеубийцы рождаются на свет от своей будущей жертвы. Не случайно Софокл видел в отцеубийстве трагическую иронию. Однако родитель зачинает свое детище и отрицается им отнюдь не в один и тот же момент, не в одно и то же время. Одна жизнь приходит на смену другой. Отречение и неблагодарность сами собой ослабляют неприемлемость противоречия: разве благодаря такому отречению чреватое трагическим взрывом противоречие не становится способно к эволюционному развитию?


Биологический интерес просто перемещается с родителей на их потомство. Тут очень мало трагического. А вот пример, когда чередование во времени оказывается чудодейственным болеутоляющим средством не только от противоречий, но и от парадоксальности невозможно-необходимого: это бывает при родах, когда смерть одного является непосредственным (а отнюдь не отдаленным во времени) биологическим условием рождения другого. Роженица должна исчезнуть ради того, чтобы вышло дитя, она должна отказаться от самой себя, оставляя после себя другое существо; и, таким образом, она гибнет, утверждая свою позитивность.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   31



Схожі:

Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Лещенко - Полет Кондора/Владимир Лещенко - Полет Кондора.doc
2.
Владимир янкелевич iconНовогодняя ночь на «Первом национальном»
Бурановские бабушки, Михаил Поплавский, Таисия Повалий, Иосиф Кобзон, Наташа Королева, Потап и Настя, Нани Брегвадзе, Витас, "Кролики"...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconСыновья его любовницы
В ролях: Игорь Лагутин, Екатерина Стриженова, Александр Резалин, Дарья Повереннова, Роман Богданов, Алексей Осипов, Станислав Бондаренко,...
Владимир янкелевич iconВСё это и сейчас существует!
Я расскажу тебе о сотворении, Владимир, и тог­да сам каждый на свои вопросы ответы сможет дать. Пожалуйста, Владимир, ты послушай...
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Волков.docx
Владимир янкелевич iconРешение №80 от 2
Общество с ограниченной ответственностью «Группа компаний «владоград» (Руководитель Михайлов Владимир Петрович)
Владимир янкелевич icon07 Апреля 2011
В ролях: Сергей Маковецкий, Елена Яковлева, Даниил Спиваковский / Владимир Панков
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Леви Владимир Львович - Я и Мы.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Жикаренцев Владимир - Путь к свободе.3.doc
Владимир янкелевич iconДокументи
1. /Владимир Львович Леви - Приручение страха.txt
Додайте кнопку на своєму сайті:
Документи


База даних захищена авторським правом ©te.zavantag.com 2000-2017
При копіюванні матеріалу обов'язкове зазначення активного посилання відкритою для індексації.
звернутися до адміністрації
Документи